И как он может сидеть за столом и размышлять об убийстве, когда — не пройдет и десяти дней — он окажется с Анной на белом боте? За что ему послана Анна и способность ее любить? Не потому ли он столь охотно согласился на плаванье, что мечтает освободиться от Бруно хоть на три недели? Бруно, если захочет, может увести у него Анну. Он это всегда допускал, всегда пытался смотреть в лицо этой возможности, но после того, как увидел их рядом, после дня свадьбы эта возможность превратилась в ужасную вероятность.
Он встал и надел шляпу, чтобы идти на ленч. Когда он проходил через холл, на коммутаторе зажужжал вызов. Его окликнула секретарша.
— Если хотите, мистер Хайнс, говорите прямо отсюда.
Гай поднял трубку, заранее зная, что это Бруно и что он согласится с ним сегодня встретиться. Бруно пригласил его на ленч, Гай обещал быть в ресторане «У Марио» на Вилле д’Эсте через десять минут.
В ресторане на окнах высели шторы с розовым и белым узором. У Гая возникло чувство, что Бруно устроил ему ловушку, что за этими бело-розовыми шторами скрывается не Бруно, а сыщики. И это было ему все равно, совершенно все равно.
Бруно, сидевший у стойки, углядел его и скользнул, улыбаясь, со стула. Ну вот, подумал он, Гай опять ходит не по этой земле, сейчас пройдет мимо и не заметит. Бруно попридержал его за плечо:
— Привет, Гай. Я занял столик в конце этого ряда.
Бруно был в старом коричневом костюме цвета ржавчины. Гаю припомнилось, как он в первый раз последовал по качающимся вагонам за этой длинноногой фигурой в купе, но теперь воспоминание не вызывало сожалений. Вообще-то он даже почувствовал к Бруно расположение, как бывало ночами, но чтобы днем — такое случилось впервые. Очевидная благодарность Бруно, что он принял его приглашение на ленч, и то не вызвала у него возмущения.
Бруно заказал еду и коктейли. Себе он взял жареную печень, объяснив, что такая у него теперь диета, а Гаю — омлет с ликером, потому что знал, что тот это любит. Гай разглядывал ближайших соседей. Четверо разодетых дам за сорок, которые все, как одна, улыбались, полузакрыв глаза, и держали в руке по бокалу с коктейлем, вызывали у него недоумение пополам с подозрением. За следующим столиком упитанный мужчина, похожий на европейца, что есть мочи улыбался невидимому сотрапезнику. Ретивые официанты сновали туда и сюда. Неужели все это — спектакль, поставленный и разыгранный сумасшедшими, где они с Бруно на главных ролях, да еще и безумнее всех? Ибо каждое подмеченное им движение, каждое услышанное слово казались окутанными героическим сумраком судеб.
— Тебе нравится? — говорил тем временем Бруно. — Я купил их утром в «Клайде». Лучший выбор в городе. По крайней мере, на лето.
Гай посмотрел на четыре открытые коробки с галстуками, которые Бруно разложил у них на коленях. Галстуки были разные — вязаные, шелковые, хлопчатобумажные и даже бледно-сиреневая бабочка из плотного полотна Среди них был один чесучовый цвета морской волны, как платье у Анны.
Бруно огорчился. На Гая, похоже, галстуки не произвели впечатления.
— Слишком ярко? Но это ведь летние.
— Красивые, — сказал Гай.
— Этот мне понравился больше всех, никогда такого не видел, — сказал Бруно, подняв белый вязаный галстук с тонкой красной полоской по центру. — Подумал было оставить себе, но решил отдать тебе. Пусть такой будет только у тебя. Это все тебе, Гай.
— Спасибо.
Гай ощутил неприятное подергивание в верхней губе. Ему вдруг подумалось, что он вполне мог бы сойти за любовника Бруно, которого тот одаривает в знак примирения.
— За плаванье, — поднял тост Бруно.
Бруно сообщил, что утром звонил Анне и та обмолвилась о путешествии. И продолжал талдычить с легкой завистью в голосе, какой, на его взгляд чудесный она человек.
— Посмотришь — сразу скажешь: такая чистая! А уж такую… такую добрую нечасто встретишь. Ты, Гай, верно, жутко счастливый.
Он надеялся, что Гай хоть словом или фразой попытается объяснить ему, почему он счастлив. Но Гай отмалчивался, и Бруно почувствовал себя оскорбленным; к горлу у него подступил комок. Ну что он сказал Гаю такого обидного? Бруно очень хотелось опустить ладонь на руку Гая которая покоилась на краю столешницы, — на минутку, как принято между братьями, но он себе этого не позволил.
— Ты сразу ей полюбился или пришлось за ней долго ухаживать, Гай?
Гай слышал, как он повторяет вопрос. Вопрос, которому тысячу лет.
— При чем тут сроки? Это есть — и все!
Он взглянул на узкое одутловатое лицо Бруно, на зализанную прядь, которая придавала его лбу все то же вопрошающее выражение, но в глазах Бруно было куда больше самоуверенности, чем тогда в поезде, и меньше чуткости. Потому что он заполучил свои деньги, подумал Гай.
— Ну, да. Понимаю, что ты имеешь в виду.
Едва ли. Гай был счастлив с Анной, притом что убийство не переставало его преследовать. Он был бы с ней счастлив и без цента в кармане. Бруно передернулся от одной мысли о том, что когда-то надеялся, будто сможет предложить Гаю деньги. Он представил себе, каким голосом Гай сказал бы «нет» и как ушел бы в себя его взгляд, в один миг отбросивший его на много миль. Бруно понимал, что, сколько бы у него ни было денег и как бы ими ни распоряжался, он никогда не добьется того, что есть у Гая. Он уже выяснил, что всегда быть при маме — это еще не залог счастья. Бруно заставил себя улыбнуться:
— Я, по-твоему, нравлюсь Анне?
— Вполне.
— А что ей еще нравится, кроме художественного дизайна? Ей нравится готовить и все такое прочее? — Бруно проследил глазами, как Гай поднял стакан мартини и осушил в три глотка. — Понимаешь, мне просто интересно, как вы вместе проводите время, гуляете там и кроссворды разгадываете.
— И этим балуемся.
— А по вечерам?
— Анна иногда работает вечером. — И он легко перенесся (в обществе Бруно такого с ним до сих пор не бывало) в студию на втором этаже, где они с Анной часто работали вечерами. Время от времени Анна к нему обращается или показывает эскиз, чтобы он оценил, словно работа не стоит ей никакого труда. Когда она быстро ополаскивает кисточку в стакане, вода будто смеется.
— Пару месяцев назад в «Харперз базар» я видел ее рисунок в подборке других работ. Она, по-моему, довольно хороший дизайнер, а?
— Очень хороший.
— Я… — произнес Бруно, кладя руки крест-накрест на стол. — Честное слово, я рад что ты с ней счастлив.
Конечно, он рад. Гай сразу расслабился, и дыхание выровнялось. Однако в эту минуту трудно было поверить, что она принадлежит ему. Подобно богине, она спускалась с небес, чтобы вызволить его из заведомо гибельных схваток, подобно богиням из мифов, что спасают героев, однако такая развязка, когда он в детстве читал эти мифы, такой поворот в конце истории всегда огорчали его своим произволом и несправедливостью. В те ночи, когда сон бежал от него, когда он украдкой сбегал из дома и бродил по скалам, набросив на пижаму пальто, в эти безмятежные и равнодушные летние ночи он не позволял себе думать об Анне.
— Dea ex machina,[507] — пробормотал Гай.
— Чего, чего?
Почему он сидит здесь с Бруно, ест с ним за одним столом? Сразиться с Бруно или заплакать? Рвущиеся из груди проклятья внезапно растворились в волне сострадания. Бруно не способен любить, но любовь — она-то ему и нужна. Он так потерян, так слеп, что уже не может любить или стать любимым. Ему вдруг открылась, какая это трагедия.
— Ты никогда никого не любил, Бруно?
В глазах у Бруно появилось какое-то незнакомое упрямое выражение. Он подал знак официанту повторить.
— Чтоб по-настоящему, так, пожалуй, и нет.
Он облизал губы. Он не только ни разу не влюблялся, но вообще не очень стремился иметь дело с женщинами. Занимаясь с ними любовью, он не мог перестать думать, что все это выглядит довольно глупо, словно наблюдал сам за собой со стороны. Однажды с ним произошло нечто чудовищное — в самом разгаре он начал хихикать. Бруно поежился. Болезненнее всего он переживал именно это отличие, разделяющее их с Гаем, — Гай отдавал себя женщинам без остатка, ради Мириам он фактически губил самого себя.
