Читаем без скачивания Али и Нино - Курбан Саид

Отворилась маленькая боковая дверца, и какой-то мальчик лет десяти ввел в зал четверых черноволосых слепых мужчин. Это были приехавшие из Ирана музыканты. Они расселись на ковре в углу зала, извлекли из футляров редчайшие инструменты, работы старинных иранских мастеров. В зале воцарилась тишина. Тарист коснулся струн, и полилась печальная музыка.

Один из музыкантов поднес ладонь к уху — классический жест восточных певцов — и громко запел:

Твой стан как персидская сабля.Твои губы — пылающий рубин.Был бы я турецким султаном, взял бы я тебя в жены.Я вплетал бы жемчужины в твои косы.Целовал бы пятки твои.Свое сердце преподнес бы я тебе в золотой чаше.

Потом он умолк, но песню подхватил другой. С болью в голосе он пел:

И ты, красавица моя, как мышь, крадешьсяКаждую ночь в соседний дом.

Рыдал тар, навзрыд плакала кеманча, и уже третий певец страстно подхватил:

Он шакал, он — неверный…О несчастье! О позор!

Он умолк, и после короткого проигрыша тара запел четвертый:

Три дня точил я кинжал,На четвертый зарезал я своего врага.Я разрезал его на маленькие кусочки.Я перебросил тебя, любимая, через седло,Я повязал свое лицо платком войныИ поскакал с тобою в горы.

Недалеко от меня, у одной из тяжелых портьер стояли директор и преподаватель географии.

— Какая кошмарная музыка, — тихо проговорил директор. — Это напоминает рев осла. Интересно, есть ли какой-нибудь смысл в этом пении?

— Здесь не должно быть смысла, как нет и мелодии, — отвечал преподаватель.

Я уже хотел на цыпочках отойти от них, но тут почувствовал, как осторожно шевельнулась тяжелая портьера. Я осторожно оглянулся и увидел седого старика с необычно светлыми глазами, который, спрятавшись, слушал музыку. Глаза старика странно блестели. Он плакал.

Это был отец Ильяс бека, Его Превосходительство Зейнал ага. Его большие жилистые руки дрожали. Подумать только! Это руки, которые едва ли в состоянии были написать имя своего хозяина, теперь распоряжаются семьюдесятью миллионами рублей.

Я отвернулся. Зейнал ага был простым крестьянином, но понимал в искусстве пения больше, чем учителя, выпустившие нас в свет.

Песня закончилась. Теперь музыканты играли кавказскую танцевальную мелодию. Я прошелся по залу. Ребята разбились на группы и пили вино. Даже мусульмане. Я пить не стал.

Подруги и сестры моих одноклассников стояли по углам и весело болтали. Среди них было много светловолосых, голубоглазых, напудренных русских девушек. Они разговаривали с русскими, иногда с армянами или грузинами, но стоило заговорить с ними мусульманину, как девушки тут же насмешливо фыркали, что-то односложно отвечали и отходили.

Кто-то сел за пианино. Зазвучал вальс. Директор пригласил на танец дочь губернатора.

Слава Аллаху!

— Добрый вечер, Ильяс бек, — слышу я со стороны лестницы. — Я немного опоздала. Но совершенно не виновата.

Я бросился к лестнице и увидел Нино, одетую не в вечернее платье, но и не в бальную форму учениц лицея святой Тамары. Талия ее была так туго стянута, что, казалось, ее можно обхватить ладонью. На плечах Нино была наброшена короткая бархатная пелеринка с золотыми пуговицами. Длинная бархатная юбка закрывала стройные ножки. Виднелись лишь носки ее сафьяновых туфелек. Голову Нино украшала маленькая шляпка, лоб стягивали два ряда тяжелых золотых монет. Нино была похожа сейчас на византийского ангела в древнем праздничном наряде грузинских цариц!

— Не сердись, Али хан, — смеялся ангел. — Пока завяжешь все тесемки этой юбки, целый час пройдет. Это юбка моей бабушки. Я только ради тебя с таким трудом натянула ее на себя.

— Первый танец мой! — воскликнул Ильяс бек.

Нино вопросительно посмотрела на меня. Я кивнул. Танцевать я не любил, к тому же танцевал плохо. А Ильяс беку я вполне мог доверить Нино. Он знал, как следует вести себя.

— «Молитву Шамиля»! — крикнул Ильяс бек музыкантам, и те тут же без перехода заиграли танец.

Ильяс выпрыгнул на середину зала, выхватил из ножен кинжал. Ноги его мелькали в ритме зажигательного кавказского танца. В руке сверкал клинок кинжала. Нино плавно подплыла к нему. Ножки у нее были маленькие, как у куколки.

Начался танец Шамиля. Нино — невеста, которой предстояло быть похищенной… Зажав в зубах кинжал и раскинув в стороны руки, Ильяс хищной птицей кружил вокруг девушки. Нино легко ускользала от него. В грациозных движениях ее рук ощущались страх, безнадежность, жертвенность. Левая рука сжимала платок. Трепет пробегал по ее телу. Неподвижными оставались лишь цепочки, свисающие с ее шляпки. Так и должно было быть, это было самым трудным в танце. Только грузинка могла с такой скоростью кружить по залу, и чтобы при этом цепочки не шелохнулись. Ильяс соколом преследовал стремительно ускользающую добычу. Не останавливаясь ни на миг, не давая ей пощады, он несся кругами за своей жертвой. Движения его рук становились все более властными, и, напротив, все слабей руки Нино, отбивали его атаки. И вот она замерла, трепеща всем телом, как загнанная охотником лань. Все выше, все более торжествующими становились прыжки Ильяса. Глаза Нино молили о пощаде, руки трепетали. Громче звучала музыка. Потом левая рука Нино разжалась, платок упал наземь, и в тот же миг кинжал Ильяса пригвоздил платок к полу.

Танец закончился…

Я позабыл упомянуть об одной вещи: перед танцем мы с Ильяс беком обменялись кинжалами. Так что это мой клинок пронзил платок Нино. Излишняя предосторожность никогда не повредит. Не зря ведь в старину мудрые люди говорили: «Прежде чем поручить верблюда покровительству Аллаха, покрепче привяжи его к забору».

Глава 5

— Когда наши славные предки явились в этот край, чтоб добыть себе великую славу и навести ужас на другие народы, они, увидев издали горные вершины, закричали: «Взгляни на снег!.. Вон там… снег лежит!» Потом же, приблизившись к горам и найдя здесь девственные леса, они воскликнули: «Великий сад!»[2]. Вот с тех пор эту землю и называют Карабах. Карабахцы называют ее Сунюк, а еще раньше ее называли Агвар. Так что, хан, тебе следует знать, что наш край очень древний и славный.

Старый Мустафа, у которого я в Шуше снимал комнату, умолк. Его лицо и весь облик выражали гордость. Он отпил глоток фруктовой водки, отломил кусочек необыкновенно вкусного сыра, будто сплетенного из бесчисленного числа нитей и напоминающего девичью косу.

— В наших краях живут Тьма и духи Тьмы. Они охраняют несметные сокровища. Это каждому ребенку известно. Но есть в горах священные камни, меж которых текут священные реки. У нас есть все. Ты сходи в город, пройдись, погуляй, погляди, работает ли хоть один человек? Хотя бы один! Поищи, увидишь ли ты хотя бы одного грустного человека? Хотя бы одного! Найдешь ли хоть одного трезвого? Хоть одного! Иди, ага, смотри, удивляйся, восхищайся!

Старый Мустафа еще долго мог бы так же непринужденно болтать. Что меня действительно приводило в восторг, так это необыкновенная хвастливость карабахцев. Чего только они ни придумывали о своей земле, каких только небылиц ни плели! Не далее как вчера один толстый армянин пытался убедить меня в том, что шушинской церкви Мараш никак не меньше пяти тысяч лет.

— Не ври, — сказал я ему. — Христианству еще нет и двух тысяч лет. Разве могла быть построена церковь до рождения самого Христа?

Толстяк очень обиделся.

— Ты, конечно, человек образованный, тут и спорить нечего. Но послушай, что говорят об этом наши старики. — И толстяк торжественно произнес: — У других народов христианству две тысячи лет, но в Карабах Христос Спаситель явился за три тысячи лет до этого. Вот так-то.

Еще по дороге в Шушу, когда я проезжал по каменному мосту, кучер рассказывал мне:

— Этот мост по пути в Иран построил Александр Македонский в честь беспримерной храбрости своих воинов.

На основании моста были выбиты цифры «1897». Я указал на них кучеру.

— Эх, ага, — не растерялся тот, — это сделали русские, специально, чтобы принизить нашу славу.

Странным городом была Шуша. Основанная на высоте полутора тысяч метров, она стала своего рода мостом между Кавказом, Ираном и Турцией. В этом городе, со всех сторон окруженном живописными горами, лесами, реками, издавна жили мусульмане и христиане. Люди строили себе в горах и долинах маленькие домики из необожженного кирпича и торжественно именовали их дворцами. Дворцы эти принадлежали мусульманским бекам и агаларам и армянским помещикам — меликам и нахарарам. Хозяева дворцов могли часами сидеть на веранде, курить кальян и рассказывать о том, как неоднократно Россию спасали царские генералы, бывшие родом из Карабаха, и вообще неизвестно, что стало бы с империей, если б не карабахцы.