Согласно древнему поверью покойник на борту сулит напасти великие, ибо беспокойная душа его манит за собой и живых. Хоронят на море скоро, и нет ничего грустнее похорон на корабле. К тому же, архимандрита не похоронишь как простого матроса, зашив его в собственную парусиновую постель да сбросив в море. Поэтому искусные корабельные мастера соорудили из имевшегося под рукою кое-какого материала вполне приличный гроб и для крепости сбили его железными обручами. Нелегкие заботы почившего принял на себя Епимах. После заупокойной литии и воззвания иеромонаха («Во царствии Твоем, Господи, помяни раба Твоего... от Ада воздвигни, Человеколюбче...») по чину облаченного архимандрита поместили в сию заготовленную домовину. На правой стороне судна, как раз в том месте, где обычно подвешивается парадная лестница, устроен был гладкий деревянный настил наподобие стапеля, по которому гроб, имея в ногах чугунный балласт, плавно соскользнул в воду. Раздался всплеск, и последний приют инока российского скрылся в океанских пучинах.
Словно оплакивая покойного архимандрита, несколько суток держался полный штиль, колдунчик не подавал никаких признаков жизни, мертвые паруса застыли на стеньгах. Случалось, поднимался иногда чуть слышный ветерок, но и то было не лучше. По морю блуждала мертвая зыбь, судно слегка покачивало из стороны в сторону, шуршали да вяло похлопывали паруса, наводя на всех безмерную тоску.
Однако прошло время, и от норд-веста потянуло свежим ветром.
Миля за милей оставались за кормой... Буря отнесла судно далеко к югу, и теперь путь до Кадьяка оказался значительнее, нежели это можно было предположить по слишком благополучному началу кампании. Похолодало. В некоторых местах обмерзли ванты. Каждый новый день встречал российских мореходов очередными неприятностями. Люди страдали от нехватки пресной воды. Большая часть из имевшегося запаса неожиданно протухла. А где в открытом море найти драгоценную влагу? Оставалось надеяться разве что на небеса... Однако дождь пошел лишь на одиннадцатые сутки после окончания шторма. Тогда на палубу были выставлены все имевшиеся посудины: бочки и лагуны, котлы и кастрюли с камбуза. Стекавшая с рангоутных деревьев вода имела смолистый привкус. Но косохлест был короток, и снова пришлось ввести строгую норму. Кончились запасы топлива, и пищу стали выдавать сухим пайком. В каютах развелась сырость, одежда сделалась влажной, обогреться и обсушиться было негде. Запасы продовольствия, состоявшие из солонины, бобов да каменной твердости сухарей, постепенно таяли. Изнемогшие люди тощали, превращались в бродячие тени. Наконец пришло одно из самых страшных, хотя и естественно ожидаемых несчастий сих мест — скорбут! От болезни той кровоточили распухшие десны и вываливались зубы, тело покрывалось цинготными пятнами, пухли суставы, людей постоянно тянуло ко сну, иных одолевало безотчетное чувство страха перед чем-то неведомым. Не помогали и молитвы, возносимые иноками к угодникам божиим...
Каюта, занимаемая прежде архимандритом, перешла после гибели последнего к Епимаху и Римме. Была она до смешного мала и вмещала всего-навсего привернутую к полу койку, обыкновенный подвесной гамак для послушника да ничтожный столик-тумбочку. Табурета и того поставить было негде. Роскошества же каюты (панели мореного дуба, ворсистый ковер — дань почтения духовному начальству, позлащенный обод иллюминатора) вовсе не радовали теперь ее обитателей.
Сморенный морской скукой Римма лежал в своем гамаке. Скорбут пощадил его, однако послушник слабел день ото дня — без посторонней помощи он уже, пожалуй, и не вышел бы из каюты. Зато Епимах, несмотря на все невзгоды, держался по сравнению со многими бывалыми моряками молодцом. Иногда, случалось, даже подменял кого-нибудь на собачьей вахте. Каждый раз, возвращаясь в каюту, он ласково гладил по голове послушника и непременно давал ему то сухарик, то горсточку зерен, уделяя их от своего и без того скудного пайка. В такие мгновения Римме делалось так тепло на душе, словно возвращался он в родной дом, на далекий и, казалось, выдуманный им самим, никогда реально не существовавший Валаам.
Даже если бы мы очень захотели, то все равно не смогли бы сосчитать, на какой день перед взорами оставшихся в живых насельников «Преподобного Нила» открылся окутанный сероватой дымкой, мрачный лесистый берег. Молитвы ли благочестивых иноков православных помогли или что другое — кто знает! Но как бы то ни было, прямо по курсу «Преподобного Нила» лежала Чаемая Аляска. Судно взяло курс на Павловскую гавань. Прижавшись к оконцу иллюминатора, Римма с радостью глядел на пустынный и загадочный берег. Нигде никакого признака жилья — ни дымка, ни огонька, одна только темная зелень хвойных лесов, стеной поднимавшихся над крутым берегом. Позади мрачно-величественных столетних елей и лиственниц вздымались горы с оснеженными вершинами.
Когда миновали гавань Трех Святителей, погода снова стала портиться. Чаемую Землю заносил мелкий бус. Вдобавок ветер стал прижимать судно к каменистому берегу. Шкипер «Нила» приказал убрать верхние паруса и во избежание опасности взять мористее. Теперь уже нельзя было углядеть ничего, кроме сплошной сети моросящего дождя. С рассветом подошли к Павловской гавани — проливу от полтораста до пятидесяти сажен шириной. Бросили якорь.
Штормовой порыв разорвал на время серую пелену и открыл слева по борту российское поселение на высоком скалистом берегу — Павловск. По правую руку лежал остов разбитого трехмачтового парусника Ост-Индской компании, рискнувшего, имея при свежем ветре довольно резвый ход, проскочить узкий пролив.
Запасшись на берегу необходимым продовольствием и пресной водой, «Преподобный Нил Столобенский» обратно благополучно миновал Павловский пролив и взял курс на Ново-Архангельск — конечный пункт своего назначения. С моря нес легкий полуденный бриз. Штормгласс обещал добрую погоду. Поначалу плавания, невдалеке от берегов, вода была мутноватой, попадались поросли морской капусты, плавающей промеж небольших льдин; изредка встречали нерп, но больше — морских котиков, крупными стадами уходивших с лежбищ в открытое море. Потом и животные, и птицы пропали. Вода изменила свой цвет, сделалась чистой и синеватой. На четвертые сутки ветер переменился с норд-веста на противоположный и посвежел до пяти-шести баллов. На следующий день на Великий океан опустился густой туман: не было видно не только неба, но и самой воды — люди ходили по палубе, натыкаясь на корабельные снасти и друг на друга. Ветер ослаб. «Преподобный Нил» медленно пробирался, больше ориентируясь на доносчика, нежели на штурвальный компас, находившийся наверху. Потому вестовые то и дело сновали снизу вверх и обратно. Туман поглотил судно целиком, со всем его стоячим и бегучим такелажем. На укутанном липким туманом корабле только и развлечений было, что ловить на уду палтусов, окуней да налимов морских. То и дело подбирали с палубы оглушенных чаек, альбатросов, бакланов, натыкавшихся с налету на такелаж. Птицы эти по большинству были несъедобны.
