Читаем без скачивания Час новгородской славы - Андрей Посняков

Гришаня явился к ночи. Олег Иваныч уже поужинал в компании с хозяином печеной рыбой и поднялся наверх, спать.

Отдельных комнат на постоялых дворах нет. Не те еще времена. Были анфилады, разгороженные циновками или коврами. Одну из них, угловую, с большой кроватью, и заняли новгородцы. Олег Иваныч как старший по возрасту и по должности спал на кровати. Гришаня — в углу, на ковре. Олег Иваныч, правда, расщедрился, бросил в угол одеяло, так что спать отроку было мягко. По крайней мере, лучше, чем на кошме в оазисе или на палубе галеры.

От вернувшегося Гришы довольно явственно попахивало винцом. Он довольно бесцеремонно зажег светильник, снял куртку… Не обычный свой наряд, купленный в Бизерте, — простую матросскую куртку грубого сукна, а нечто куда более изящное: сиреневого бархата приталенную котту с широкими, по бургундской моде, плечами и завязками из толстого золоченого шнура. Под курткой, правда, ничего не было, кроме успевшего загореть тощего Гришаниного тела. Ну да рубахи у него и раньше не было, а вот куртка…

— Никак монастырь ограбил, паршивец! — оценил Олег Иваныч. — И как только у тебя рука поднялась, богохульник?! Хоть и католики они, а все ж, как мы, христиане.

— Что ты, Олег Иваныч! Нешто я на такое способен?

— Тогда колись, откуда куртка?

Отрок хмыкнул. Поведал…

Еще позавчера встретил здесь же, в харчевне Гонсалвиша, одного аббата — настоятеля монастыря францисканцев в Кабу-Руйву — это не далеко, но и не очень близко. Аббат нес под мышкой увесистый том Вергилия. Конечно, книжник Гришаня такого не мог пропустить. Разговорились. Святой отец оказался не только знатоком латыни — что и понятно, профессия обязывает — но и большим поклонником старых римских поэтов. Вергилий, Петроний, Лукреций. В общем, они, Гриша и аббат, отец Карлуш, друг другу понравились. В ходе взаимоинтересной беседы о жизни и творчестве древнеримских поэтов отец Карлуш обмолвился о своем непутевом племяннике. Собственно, его-то он и поджидал здесь, «дабы не позорить светлые своды святой обители видом сего недостойного отпрыска когда-то славного ученостью рода». Именно такими словами аббат охарактеризовал родственничка, кстати, студента университета Коимбры. Правда, студентом тот был никудышным. Больше о девках думал да грезил всякими военными подвигами.

— Дальше можешь не рассказывать! — махнул рукой Олег Иваныч. — Конечно же, ты написал нерадивому студиозу курсовик. В обмен на куртку.

— Трактат «О небесных сферах»! — Гришаня гордо поднялся в своем углу, закутавшись в одеяло, как римский патриций в тогу. — И не только за куртку… Вот!

Отрок подбросил на ладони два увесистых золотых кружочка:

— Эшкудо!

— А хорошо тут идут курсовики! — присвистнул Олег Иваныч. — Ты, надеюсь, сговорился с тем славным студиозом еще на пару-тройку рефератов?

— Да сговорился бы. Коли б он завтра с утра не уезжал. В эту, как ее… В Коимбру. На сессию.

— И надолго уезжает?

— На три недели.

— Да-а… Ладно. Как говорится, на безрыбье и хлорка творог. Молодец, Гриша! Начальный капитал у нас теперь есть.

— Это как?

— Завтра открываем фехтовальную школу. Твоих денег нам все равно не хватит — даже до Фландрии.

— Школа так школа, — покладисто согласился Гришаня. — Ну, тогда спим.

— Спокойной ночки. Винищем-то тебя тоже студент угощал?

— Он. Хороший парень. Только вот учиться не хочет.

Тонкий серп месяца заглядывал в распахнутые ставни, пахло цветущим миндалем и миртой. Северный ветер приносил прохладу.

В устье Тежу вошла фелюка. Приткнулась к причалу — маленькому, захудалому, неприметному. Матросы бросили швартовы. Капитан — смуглый и невзрачный — что-то хмуро сказал выбравшемуся на палубу пассажиру — высокому старику, чем-то похожему на вяленую воблу. Оба смотрели вдаль, где в вечерней тающей дымке смутно угадывались красные крыши Лиссабона.

Поутру Олег Иваныч и Гриша направились в монастырь францисканцев. Не то чтоб они всерьез заинтересовались католичеством, а в сугубо меркантильных целях — раздобыть бумагу и краску.

Настоятель, новоявленный Гришанин друг отец Карлуш, в разговоре с отроком упоминал про группу художников-итальянцев, подновляющих в монастыре фрески. Обитель находилась хоть рядом, да за городскими стенами. Разглядев с одной из площадей воротные башни, приятели спустились с холма по узкой кривоватой улочке, кое-где поросшей оливами, молодым вереском и еще какими-то кустарниками, произраставшими прямо между домами.

На улицах было довольно людно. Народ здесь вставал рано. Спускались к реке рыбаки в коричневых куртках. Направо, в сторону городского рынка, свернули девчонки-зеленщицы — с луком, чесноком и лавандой в больших дерюжных мешках. На тех улицах, что пошире и побогаче, открывали свои лавки купцы, клацали ножницами брадобреи, оружейники раздували меха, златокузнецы-ювелиры звенели своими изящными инструментами.

Чем дальше от центра, тем больше попадалось встречного люда. Мелкие торговцы, разносчики, прислуга — все спешили на рынок. Попадались и местные арабы-мавры в белых тюрбанах, и менялы-евреи в высоких квадратных шапках. В отличие от соседней Испании (Кастилии и Леона), здесь никто их особо не притеснял. И мавры, и евреи старались селиться рядом друг с другом, образуя целые кварталы.

Каждый из густеющей толпы торопился рассказать попутчикам последние новости. Причем во весь голос. А как же! Вдруг не услышат. Если бы Олег Иваныч и Гриша владели португальским чуть лучше, они узнали бы немало интересного о городских жителях.

Например, что торговка рыбой Эштелла с Карнейры родила вчера двойню, и явно не от мужа. Рыжих. Муж Эштеллы, хромой Антониш, — смуглый, как мавр, зато сосед, суконщик Эгнасио, — рыжий, с веснушками.

Еще судачили о старике Энрикеше, что жил на самой окраине, у площади Гимарайнш, и по вечерам — соседи видели — смотрел на звезды сквозь какую-то длинную трубку. Не иначе, колдун этот Энрикеш! Недаром борода у него пегая, что, как известно, является очень нехорошей приметой. Хорошо бы сообщить об Энрикеше и его трубе верным слугам святой матери церкви, хоть тому же епископу Кастельоншу. Что ж это такое! Колдун налицо, сатанинская труба тоже имеется. А святая инквизиция — ни ухом ни рылом! Непорядок!

Посудачив о старике, перекинулись мыть косточки красавцу Диогу Пезаньо — популярному исполнителю народно-романтических песен-фаду. Одни говорили, что Диогу спутался с графиней из Коимбры, и та бросила ради него своего мужа, старого графа. Нет, поправляли другие, вовсе не с графиней Диогу сошелся, а с герцогиней, и не из Коимбры она, а из Лагуша. И не она ради Диогу бросила своего мужа, а Диогу ради нее порвал со своей возлюбленной, прекрасной Луизой Орландуш.

Моряки — а это именно они со знанием дела судачили о Диогу — чуть было не перессорились. Даже, может, и подрались бы, если б не грузчики, вернее, их староста Вашко Сикейрош — здоровенный, под два метра, мужик, которого все в порту уважали. Вашко и утихомирил по пути матросов, посмеиваясь в усы. Уж кто-кто, а он-то точно знал, кто ходит в любовницах у молодого певца фаду. Какая там к черту герцогиня! Обычная девчонка, златошвейка Инеш, дочка садовника. Правда, красавица! Не оторвать взгляд, куда там герцогиням!

Впрочем, черт с ними, с моряками, златошвейками и певцами фаду! И Гришу, и Олега Иваныча они как-то интересовали мало. Их больше занимал монастырь братьев святого Франциска Ассизского, расположенный в Кабу-Руйву. Туда вела пыльная, хорошо утрамбованная дорога через холмы между маквисами — почти непроходимыми зарослями, достигавшими в высоту двух метров. Фисташковые деревья, лавр, мирта, вереск, олеандр и ладанник сплетались в такие дебри — нарочно так не запутаешь. И не поймешь сразу, где тут лавр, а где олеандр. Один ладанник хорошо узнаваем — блестящие беловато-зеленые листья, большие, похожие на розы, цветы — ярко-белые, красные, пурпурные.

По пути, как раз у ладанников, встретилась группа монахов, которых интересовали вовсе не прекрасные цветы, а смола — источник ладана, которого боится даже сам нечистый.

Пройдя по натоптанной тропке сквозь заросли можжевельника и пробкового дуба, Олег Иваныч и Гриша обогнули холм. Оказались перед воротами монастыря францисканцев. Спросив у привратника отца настоятеля, они уселись на траву прямо у монастырских стен — потрескавшихся, замшелых, помнящих еще древних лузов и вестготов.

Насчет бумаги и краски с отцом Карлушем сговорились быстро. Могли бы и быстрее, да аббат пошел показывать гостям монастырскую библиотеку. Действительно, там было чем гордиться! Рукописные Евангелия! Римские поэты! Данте! Даже какой-то тяжеленный «Flos duellatorum», трактат о владении мечом и науке рыцарской, какого-то «маэстро Фьоре деи Либери» — с иллюстрациями, в переплете бычьей кожи, окованный железными полосами. Олег Иваныч его полистал с интересом. Хотел было попросить почитать, да лень нести. Уж больно тяжел — килограммов двадцать! Такой книжицей и убить можно.