происходит, когда папа не разрешает тебе пользоваться тампонами, а ты его не слушаешься?
— Да что такого в тампонах?
— Дело ведь не в тампонах, верно? Дело в том, что не надо пользоваться тампонами, если папа против, правда ведь? Это неправильно. Так же неправильно, как бриться, если мама тебе запрещает.
Я промолчала.
— Или просить кого-нибудь еще брить тебя, — добавила она.
— Извини.
— Не хочу об этом говорить.
— Хорошо.
— Вешай трубку и звони папе. Он приедет и заберет тебя.
Трубку я повесила, но папе звонить не стала. Вместо этого я стояла в коридоре между мужской и женской раздевалками, как будто этот коридор и был моим домом. Автомат с газировкой рядом с телефоном жужжал совсем как холодильник. А запах хлорки напомнил мне о “Комете”, которым я чистила свою ванную.
По пути домой я мечтала, чтобы со мной случилось что-нибудь ужасное. Чтобы мое тело нашли после долгих поисков и чтобы моих родителей мучила совесть до самой смерти. Но ничего так и не произошло. Я спокойно дошла до дома. И хотя входная дверь все еще была на запоре, черный ход папа открыл.
глава вторая
Я начала воровать тампоны миссис Вуозо. Она хранила их в туалете в прозрачном стаканчике, в таких еще стоматологи держат специальные шпатели для языка. Я была осторожна и брала всего один или два за неделю, чтобы она ничего не заметила. Я клала тампон в карман джинсов, а потом прятала его в своей ванной за банкой “Комета”. Папа заглянул туда один-единственный раз, как раз тогда, когда прочищал унитаз и выгнал меня из дома. Я тогда вернулась домой и обнаружила, что туалет весь сияет, даже влажный коврик теперь приятно пах свежестью. На полу не осталось ни одного кусочка бумаги, вантуз исчез. Папа сидел у себя за закрытой дверью, но я видела, что свет у него горит. Он не вышел, чтобы на меня наорать. Как, впрочем, и чтобы убедиться, что я уже дома. На следующее утро за завтраком он обратился ко мне всего раз. Сказал: “Передай сахар”.
Когда в октябре у меня началась следующая менструация, тампонов мне хватило уже на весь цикл. Они были больше, чем тот, который дала мне уборщица, и поначалу я никак не могла их вставить. Но в конце концов у меня получилось. На деньги, заработанные у Вуозо, я купила прокладки, но так как я их практически не использовала, то выбрала те, что подешевле.
— Поняла? — сказал папа, когда мы стояли в отделе женской гигиены в аптеке. — Когда тратишь собственные деньги, это совсем другое дело.
Я согласилась с ним, и мне стало хорошо. Каждый раз, когда папа думал, что он все прекрасно понимает, а на самом деле ничего не знал, у меня поднималось настроение.
Больше я никогда не смывала тампоны в туалет. Даже в школе, хотя там унитазы были помощнее. Вместо этого я заворачивала их в бумагу и выбрасывала в мусор, как делала это с прокладками.
В школьном туалете у нас висят такие маленькие металлические коробочки, привинченные к кабинкам, и я любила туда заглядывать. Обычно там ничего не было, но иногда я обнаруживала всякие штуки, которые сама туда не клала.
Я начала разглядывать других девочек в школе, чтобы понять, у кого из них тоже уже начались месячные.
В конце менструации у меня крови почти не было, но я все равно вставляла тампон. И однажды, когда я потянула за ниточку, чтобы его вытянуть, она порвалась. Это было просто ужасно — стоять посреди женского туалета и разглядывать оторвавшуюся нитку. Я не знала, что мне делать. Я не смогла бы засунуть себе туда больше одного пальца зараз, это точно. Для двух просто не хватило бы места. Я села на унитаз и потужилась, как будто собиралась покакать, но безрезультатно.
Весь оставшийся день я ужасно боялась. Мне казалось, что теперь, без ниточки, этот тампон исчезнет во мне навсегда. К тому же я знала, что можно заболеть какой-то гадостью, если слишком долго использовать один и тот же тампон. Дома я померила температуру, но так и не поняла, повышена она или нет. Придя к Вуозо, я попросила Зака, чтобы он потрогал мне лоб, но он заявил, что ни за что на свете не станет до меня дотрагиваться. Я сама прикладывала руку ко лбу, но это было так же бессмысленно, как пытаться унюхать, пахнет ли у тебя изо рта. Вроде бы все было в порядке.
Оставалось надеяться только на “Плейбой”. Каждый раз, когда я его читала, мои трусики становились мокрыми, и я надеялась, что, если тампон станет достаточно влажным, он выскользнет сам. Тем вечером я сжимала ноги усерднее, чем обычно. Я пересматривала все мои любимые фотографии, особенно те, на которых девушки улыбались. Мне нравилось, что они ничего не боятся, хоть и стоят там голые перед мужчиной с камерой.
Одна фотография мне особенно нравилась. На ней была изображена девушка в расстегнутой рубашке в гольф-карте. Она смеялась и была ужасно счастливая, и, кажется, не обращала внимания на то, что она стоит посреди гольф-клуба с голой грудью.
Я попыталась представить себя на ее месте. Как будто бы это я стою с расстегнутой блузкой перед фотографом, а все вокруг пялятся на меня. Стою и, несмотря на все это, улыбаюсь. И чем больше я об этом думала, тем сильнее сжимала ноги. Я понимала, что произвожу много шума, но не могла остановиться. Мне казалось, будто я кого-то догоняю. И если догоню, то мне будет даже лучше, чем сейчас. Не знаю, откуда я это взяла, но я точно знала. А потом случился Он. Оргазм.
Он напомнил мне чувство, которое я испытывала у стоматолога, вдыхая специальную смесь. Все вдруг стало хорошо. Я больше не ненавидела родителей, не переживала из-за жизни в Хьюстоне, даже на застрявший во мне тампон мне стало наплевать. На минуту я снова стала счастлива. Но, в отличие от газа, оргазм долго не продлился. И, когда он закончился, мне стало еще хуже, чем до него, потому что мне хотелось испытывать это чувство сутки напролет.
Я не заметила, что все это время за мной наблюдал Зак.
— Что это с тобой? — спросил он.
— Ничего.
— А чего ты тогда в кресле прыгала?
— Ничего я не прыгала, — возразила я, — мне просто было неудобно.
Он, кажется, не поверил.
— Я сейчас вернусь, — пробормотала я и пошла в ванную. Я
