И в то же время она кусала губы, чтобы не улыбаться, потому что чем больше она думала об этом столкновении, тем больше смешных сторон открывалось, будь то выдающийся среди персон, символизирующих папизм и кальвинизм истинных пуритан, иезуит и доктор библейской теологии Самюэль Векстер, который разглагольствовал, используя возможности своего красноречия и фанатизм. А в это время гигант-ирокез босой, стоя на черно-белом плиточном сияющем полу, дотрагивался кончиками перьев своего головного убора до натертых воском потолочных балок, характерных для домов Новой Англии, а на ступеньках лестницы, как в театральных рядах, расположились женщины дома, среди которых были две колдуньи-индианки, Руфь и Номи, и она сама в платье роженицы.
Проклятия иезуита ее не столько расстроили, сколько удивили. Они постепенно стирались из памяти. С этого момента она почувствовала, что поток, приносящий им несчастья и удары, ослабевает, меняет направление течения, что наступает отлив; она утвердилась в этом мнении с того момента, как получила вампум от вождя пяти ирокезских племен Уттаке, который означал: «Твой враг мертв».
Сидя подле нее мальтийский рыцарь, отвлеченный на какое-то время историей Анри де Ронье, возвратился к предмету своих страданий.
– Себастьян говорил: «Наша цель – водрузить на всей земле флаг единой веры». Я должен был его поддерживать до конца.
Она положила руку на его кисть.
– Мой дорогой Клод, мы с вами – наследники многочисленных религиозных войн, которые продолжаются уже два столетия; они потопили Европу в крови, но так и не достигли цели установления единой веры. Нельзя ли попытаться построить Новый Мир мирным путем?..
– Возможно ли это? Правда, что вы не из всех испытаний выходите победительницей. И я не отрицаю этого. Если бы вас послушали… Этого-то Себастьян и боялся в вас, вы способны отвратить умы от великого учения Евангелия. Он опасался, что ваше очарование восторжествует над проницательностью политиков.
– Как, политика? – вскричала она.
Услышав как она смеется, он живо повернулся к ней, и она встретилась с его взглядом, блестящим и нежным, полным интереса ко всему, что исходило от нее; она отметила то выражение, которое появлялось на его лице при виде ее, оно было мечтательным и рассеянным, будто бы он встретил необычное создание, которое увлекло его на неизведанные дороги, и зачарованный, он шел все дальше и дальше.
– Ваш смех! Он, кажется, может отбросить куда-то далеко все наши страдания и открыть наши сердца навстречу Господней любви.
– Вот кто велик. Но после того, как вы приписали мне столь страшную власть и такие светлые способности, вам следовало бы остановиться на заключении, которое я вам предлагаю: представьте, что наше присутствие в Новом Свете и наше вмешательство, как вы это называете, принесли здесь больше пользы, чем вреда, больше мира и успехов, чем беспорядка и катастроф. Разве роль священника-воина не заключается в сражении за мирное существование народов и освобождение угнетенных? Защита в ходе войны – это богоугодное дело, нужно тщательно продумать ее детали и необходимость, и не относиться к мечу, как к единственному спасителю. И, кстати уж, если вы называете политикой тот факт, что женщина позволяет себе задуматься о судьбах мира и о будущем, которое монархи уготовили своим детям, я думаю, что она права. Это обязательная необходимость для женщины – попытаться представить, в каком обществе будут жить ее дети.
Анжелика признала, что ответственность женщин в этой области ей представлялась большей, чем ответственность мужчин. Кроме того у ирокезов, например, женщины имели право голоса. Но если отец д'Оржеваль, говоря о ней, утверждал, что она ведет отряды в бой, то теперь это было уже неправдой, это время безвозвратно прошло.
– Однако, вам не удалось остановить отряды моих людей, даже когда вы в них стреляли около бродов Катарунка!
– Это был вопрос ловкости. Решение вас остановить исходило от моего супруга. Я ничего не знала об Америке, которую считала необитаемой, или по крайней мере населенной изгнанниками, подобными нам, у которых не имелось врагов, разве что дикая, непокоренная природа. Увы! Я сильно ошиблась.
Дело было не только в прохладных отношениях и соперничестве Франции и Англии. От нас требовали, чтобы мы были подобны святошам.
А я всего-навсего женщина, повторяю вам.
– И очень красивая женщина.
Вновь очарованный ее красотой, он поймал ее ручку в движении и поцеловал.
– Простите меня! Я болван. Мое поведение невозможно оправдать.
Таким образом они провели часть двух следующих дней: они спорили, прогуливались вдоль набережной и по площади, или же меряя шагами палубу «Радуги», после обеда в компании графа де Пейрак и офицеров, или после службы в маленькой часовне.
Иногда они смеялись как заговорщики, что свидетельствовало о долгой дружбе, возникшей внезапно, иногда Ломенье снова впадал в меланхолическое и тревожное состояние, как если бы неожиданно очнулся на краю бездны.
Между ними стоял призрак, но благодаря этим беседам Анжелике удалось заставить его взглянуть на ситуацию более трезвым взглядом, не столь трагично. Ей удалось добиться от него признания, что Себастьян д'Оржеваль всегда публично выражал недоверие к женщинам, а под внешним проявлением почитания и даже иногда очарованности скрывалась непримиримая вражда.
– Он был так несчастен, – вздохнул Ломенье. – У него не было матери и, по его словам, он провел детство среди ужасных созданий женского пола, грубых, умалишенных, похотливых и даже не чуждых колдовства. Не доверяясь Женщине, он уже не верил в Красоту, и более того в Любовь…
– Три эти понятия, которые он люто ненавидел.
Слово «ненависть» казалось шокировало Ломенье, но он сдержался, не осмелившись протестовать.
В тот вечер они шли по направлению к Сагенэ после вечерней службы, которая собрала в церкви Девы Марии утомленных землепашцев и индейцев, только что прибывших из Верхнего Сагенэ с грузом мехов для продажи.
Завтра граф де Ломенье продолжит путь в Квебек, тогда как корабль с командой из Голдсборо, собрав на борту экипаж, поднимет парус и продолжит путь по реке-морю Сен-Лоран до самого залива с тем же названием.
Они обменивались словами не столько для того, чтобы убедить друг друга, сколько чтобы разделить чувства беспокойства и грусти.
– Вы – светлое создание, – повторял Граф де Ломенье, – вы не можете понять этого человека.
– Но вы тоже, Клод, вы тоже дитя света. И вот поэтому-то, я думаю, он вас и любил, он, угрюмый юноша из Дофинэ, он нуждался в вас, вы освещали его жизнь. Он заманил вас в Канаду ради этого. Так не дайте же себя увлечь в мрачные глубины его гробницы.
