А на дворе стоял уже 1987-й год. Самый богатый на яркие события в моей журналистской жизни. Да и разве только в моей! Страна стремительно втягивалась в то, что сегодня именуют «кардинальными экономическими и политическими реформами». Затеянная в Кремле в 1985 году перестройка наконец-то «пришла в народ». Забурлила общественная жизнь. Люди стали всерьез задумываться над тем, что говорили с высоких трибун, и с удивлением понимать, что это касается всех. Они осознали что управление государством действительно должно стать делом их собственных голов и рук, делом каждого. Страна, наконец, почувствовала, что речи кремлевских лидеров – не банальный очередной треп про строительство светлого будущего «модернизацию», по-сегодняшнему, а реальные, ощутимые предложения власти. Общество и власть начали прислушиваться к мнению оппонента и понимать друг друга.
Ветер перемен ворвался и в коридоры Останкина. Но фактически единственной структурой на Центральном телевидении, которая оказалась готовой к «новому мышлению», была наша редакция – Главная Редакция программ для молодежи. Судите сами. К 1987-му году именно мы воплотили идею соединения, казалось бы, ранее «несоединимого» – мировоззрений и людей, говоривших до этого на абсолютно разных языках. Конечно, я имею в виду языки не только национальные, английский или русский, но и языки в переносном смысле слова – «языки мышления». Речь идет о телемостах, связавших воедино самых разных участников телевизионных программ.
Мы начали с того, что в нашей программе «Мир и молодежь» соединили в беседе ведущих журналистов, находящихся в редакции на 12-м этаже телецентра в Останкино, с рабочими крупнейшего предприятия Москвы – завода «Серп и молот». Свои телекамеры мы установили в обычной «курилке» литейного цеха, где рабочие, фактически не отрываясь от дела, могли общаться с нами по разным поводам. Они были в прямом смысле слова в своих родных стенах, которые, по пословице, всегда «помогают»; никто и ничто не мешало им быть с нами откровенными, в том числе и в выборе тем обсуждения.
К сожалению, задуманного цикла не получилось. Произошло это, прежде всего, потому, что своим громоздким телевизионным оборудованием мы все-таки нарушали естественный порядок вещей в цеху. Да и сами рабочие не могли уделять нам много времени, они ведь были «при исполнении рабочих обязанностей»; интересный разговор из-за этого иногда прерывался.
Тогда мы решили установить телемост с теми местами, где молодежь отдыхает, общается, спорит. Так родилась знаменитая программа «12–й этаж», центром которой стали молодые люди, тусующиеся на лестнице. Телекамеры устанавливались в подъездах многоквартирных домов в разных городах страны, в естественной среде обитания молодежи – там, где ее до этого никто никогда не видел, потому что не снимал. До этого советская молодежь на телевизионном экране «правильно и красиво» отдыхала в домах и дворцах культуры, в самом крайнем случае – на дискотеках. И другой молодежи для официальной пропаганды не существовало. А она была, эта самая молодежь. Ей были глубоко безразличны все комсомольские почины, официальные митинги и демонстрации, бесконечные пленумы и съезды. Участниками «12-го этажа» и стала эта, совсем другая молодежь. Реальная. И оказалось, что думает и говорит она совсем по-другому, чем в наших же собственных, «правильных», снимавшихся до этого передачах.
Да, эти ребята выглядели порой вызывающе. Бренчали на гитарах, курили, иногда выражались не слишком политесно, но зато своими вопросами и удивительно интересными рассуждениями они нередко ставили в тупик более взрослых собеседников – до этого всегда уверенных в себе комсомольских и партийных начальников, министров и депутатов. Все эти люди, как водится, собирались в останкинской студии при официальных пиджаках и галстуках, в привычной для себя атмосфере, не отвечающие, а вечно поучающие аудиторию. Привыкшие не разговаривать, а вещать, не размышлять, а воспитывать. Сталкиваясь со свободно мыслящей, раскованной, «незашоренной» молодой аудиторией, они впервые, быть может, начинали вести настоящий диалог с оппонентом.
Вершиной этого своеобразного телевизионного триптиха «соединения несоединимого» стали телемосты с Америкой. Впервые мы связали в разговоре простых людей Ленинграда и американцев из Сиэтла и Бостона, перебросили «мостик» не только через океан, но и через бездны непонимания. Телемосты соединяли нас с американцами и прежде, но они проводились между космонавтами и астронавтами, детскими организациями, ветеранами второй мировой войны. Разговоры, перемежающиеся выступлениями артистов, никогда не выходили за рамки формальной трескотни о «борьбе за мир во всем мире».
То, что сделала наша Молодежка (редакция Молодежных программ), вместе с Главным управлением внешних сношений Гостелерадио, фактически перевернуло само понятие «запретной темы». Самые рядовые, обыкновенные люди США и СССР, собравшиеся в телевизионных студиях и соединенные телемостом, впервые на Центральном телевидении открыто обсуждали ссылку Сахарова в Горький и войну в Афганистане, сбитый пассажирский южнокорейский «Боинг» и проблему советских евреев-отказников. Не только страна, но и весь мир с удивлением и «тревогой» узнали, что, оказывается, «в СССР секса нет». Было немало и других «откровений» подобного типа – иногда серьезных, иногда смешных. Фильм (я был режиссером и телемостов и фильма), сделанный после этих мостов, с теми же самыми героями, стал сенсацией в двух странах. И «телевизионный Оскар», приз американской телевизионной академии «Эмми», перелетел океан и живет теперь у меня дома. На его основании гравировка на английском – «Журналистам Гостелерадио СССР Павлу Корчагину, Владимиру Мукусеву и Сергею Скворцову за документальный фильм «Лицом к лицу»» (1987 год)».
Мы прекрасно понимали, что стоим не только на пороге создания новой передачи. Мы оказались на пороге создания нового типа вещания. Прямой эфир не может и не должен быть монополией спортивных трансляций и отлакированной цензурой программы «Время». Прямой эфир – главное достижение эпохи перестройки и гласности – стал доступным для самых разных программ, в частности, для программ нашей Молодежной редакции, уже подготовленной к такому неформальному общению со зрительской аудиторией, ждущей и жаждущей нового ТВ.
Я помню, как мы десятки раз до хрипоты спорили на кухне у Вити Ногина о необходимости прямого эфира, и прежде всего – для молодежных телепередач. Часто к нам присоединялся сосед Виктора, Александр Тихомиров, блестящий журналист и комментатор программы «Время». Я был ярым сторонником прямого эфира, они же относились к нему с большой сдержанностью. И, надо сказать, контраргументы моих друзей были не лишены оснований.
– Вот, допустим, ты ведешь передачу в прямом эфире, – горячился Ногин. – И вдруг кто-то из участников, провокатор или просто сумасшедший, кричит на всю страну: «Долой советскую власть, смерть Горбачеву»… Ну, или еще что-нибудь в этом роде. И все это слышат! Это становится известным не только двумстам миллионам советских граждан, но и всему миру, потому что немедленно цитируется всеми крупнейшими информационными агентствами. И что ты будешь делать?
А хмурый Тихомиров обычно добавлял:
– Да ладно, зачем такие сложности с политикой? Просто, например, Горбачева или тебя самого какой-нибудь козел пошлет в эфире на… Твои действия?
Подобные споры свидетельствовали не только о том, что мои старшие товарищи были осторожнее, но и об их большей мудрости, дальновидности. Просто тот же Ногин уже тогда прекрасно понимал опасность «безграничной свободы», когда человек сможет творить в телеэфире (а позже – в интернете, в социальных сетях и в прочих новых медиа) всё, что угодно: клеветать, лгать, оскорблять, провоцировать… Освобождение от цензуры было необходимо, освобождение же от здравого смысла, с которым столкнулись мы все после перестройки, – опасно и развращающе. И в своих опасениях мои друзья были, конечно, правы.
Понятно, что спорили мы не только о прямом эфире, но и о многих других веяниях времени. И, надо признаться, крайне редко приходили к общему знаменателю. Такое уж было время… Зато в том, что надо делать какое-то другое телевидение – новое, нестандартное, – сходились мы все.
Однажды меня пригласил к себе домой Эдуард Сагалаев, занимавший в то время пост главного редактора Молодежной редакции. Наши отношения, сугубо деловые на работе, вне стен Останкино давно уже превратились в искренние и теплые. Он не скрывал, что хотел бы видеть меня своим заместителем, а в будущем – возможно, и преемником, и делал все, чтобы передать мне свой огромный опыт организационной работы в редакции.
Жил Сагалаев на первом этаже обычной московской панельной многоэтажки на Аргуновской улице, рядом с домом, где жил Виктор Ногин. Эти дома и по сей день в просторечье именуются «телевизионными» (раньше их действительно занимали в основном те, кто работал в Останкинском телецентре). Своей квартиры у меня тогда не было, и я любил бывать у Сагалаевых в их гостеприимном, уютном доме. Обычно я приезжал со своей дочкой Дашей. Ее немедленно забирала к себе жена Сагалаева, Людмила, а мы с хозяином дома уединялись на кухне.
