Фразу из Таблицы "и тогда произошел Большой дхарм" сопровождают иероглифы... Попрошу вас, Яков Борисович.
Адамский уже подошел к пульту.
Заключительные слова Кущеева сопровождались сменяющимися на экране тенями из восьмитысячелетних временных глубин.
Первая фигурка изображала человека - нет, все-таки лучше сказать, саглократлока, - держащего в правой руке весы, но не как у Фемиды, а с одной чашкой. На чашке видна была реалистически изображенная человеческая голова.
- Иероглиф "отрубленная голова" Бенкс переводит понятием "вина", - говорил Кущеев. - Вспомним термин "осудитель" в рукописи. Именно это понятие осудитель, а не судья, выражено и в иероглифе. Не так ли?..
На экране возникла фигурка с двумя топорами в руках и с рядом отрубленных голов возле ног.
Кущеев молчал, но всем было ясно, что это "казнитель" из рукописи.
- Свет! - скомандовал Кущеев.
Он стоял, держа в вытянутой руке указку, острием направленную к штативу, где была закреплена рукопись.
Мы все повернулись в направлении указки.
- Таким образом, - еле слышно сказал Кущеев, - я утверждаю... да, я позволю себе утверждать, что если Каменная таблица высечена древнейшими саглократлоками в человекоподобной стадии метаморфоза, то рукопись выгрыз прямой потомок древнейших саглократлоков, саглократлок в...
Он не договорил...
Из рукописи упал на пол продолговатый иссиня-черный жук. Случившееся можно было бы принять за зрительную галлюцинацию, если бы не звук падения твердого тела, который мы все уловили: звук был слабый, но необъяснимо отчетливый, если принять во внимание размеры тела насекомого.
Как будто жук услышал Кущеева, понял его и явился по слову "саглократлок".
Он упал на спину, секунду беспорядочно двигал тремя парами ножек, затем ловко перевернулся, пополз к двери и скрылся под нижней филенкой,
Только тогда мы опомнились и бросились вслед. Было поздно. Жук уполз в щель, пересекавшую пол коридора.
Мы сгрудились у щели.
- Представитель семейства древогрызов, - сказал Мудров. - Скорее всего Luctus suturalis. Необычайны только размеры. Помнится, древогрызы не превышают в длину пяти-шести миллиметров, а в этом был добрый сантиметр. И голова, какая огромная. И этот синий металлический отлив.
Я не заметил, как все разошлись. Будто впал в забытье. Очнувшись, я подошел к стеклянной стене.
Машины и люди за звукопоглощающим стеклом скользили бесшумно, как привидения. Козырек над подъездом был поднят крылом птицы. Из-под козырька выглядывала полукруглая площадка, замощенная гранитными плитами. На площадке показалась тень, и сразу вслед - невысокий человек в темно-синей, почти черной морской форме, при кортике. Он поразил меня неестественной прямизной осанки и тем, что шел он гусиным шагом, не сгибая колен и прямо ставя ступню; а главное, еще чем-то, чего я не могу определить,
Видимо, его окликнули. Он, не останавливаясь, повернул голову: только голову, плечи оставались прямыми, как на египетских фресках. Промелькнуло его лицо. Оно было самое обычное, "без особых примет", но производило впечатление "совершенно гладкого места", кажется, так выразился у Гоголя коллежский асессор Ковалев, увидев после исчезновения носа свое отражение.
Удаляясь, фигура явственно меняла цвет, в ней появлялись красноватые тона. Вспомнилось выражение металлургов "цвета побежалости", определяющее изменение окраски металла при закалке - бегучее, почти неуловимое глазом.
Теперь казалось, что фигура - именно фигура, написать "человек" я не могу - облачена не в морскую форму, а на ней нечто вроде судейской тоги или, может быть, красная рубаха палача или сутана. "Сутана инквизитора" - промелькнуло в сознании. Кортик тоже менялся, приобретая очертания топора.
Все это было явной галлюцинацией, бредом, вызванным усталостью и всем происшедшим до того, и общим моим болезненным состоянием.
Но разумом отлично понимая нелепость подобного предположения, подсознательно я не мог избавиться от ощущения, что это происходит наяву, что передо мной промежуточные стадии продолжающегося метаморфоза.
Наконец фигура исчезла. Я с облегчением вздохнул. По улице вновь беззвучно скользили троллейбусы, автобусы, машины, прохожие - обычные и милые.
... Рабочая группа распалась, оставив ноющую пустоту в сердце. Рукопись перевезли из института снова в ларек Ивана Ивановича. Несколько раз я заходил к Лухову. Иван Иванович встречал меня неприветливо, будто именно я был виновен в случившемся. От него каждый раз пахло водочным перегаром. Ларек опустел. Исчезли ступки, самовары, примус, даже колокол и замечательная икона семнадцатого века строгановского письма "Богоматерь Печерская", которой старик прежде так гордился. Было грязно. Паутина свисала с потолка. "Рукопись" при моем появлении Иван Иванович закрывал газетой.
Раза два я заставал у Ивана Ивановича профессора Кущеева. Тот тоже почти не отзывался на мои приветствия. Я вынужден был прекратить непрошеные визиты. Как это ни горько, приходилось примириться с потерей друга.
Однажды позвонил Адамский и рассказал, что Лухов с Кущеевым продолжают расшифровку. А он делает для них дополнительные снимки.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
