Он ответил мне длинным письмом, в котором объяснял: «Я видел их, этих ребят. Когда их ручонки тянулись ко мне, я подумал: как хорошо чувствовать себя полезным. А деньги, что их считать?»
Примеров его доброты я могу приводить сколько угодно.
А вот случай, который меня особенно тронул.
Как-то он должен был выступить против одного старого боксера, который уступал ему в силе. Марсель собирался уже сделать нокаут, как услышал умоляющие слова: «Дай мне еще про держаться, Марсель, дай мне еще продержаться».
Тогда Марсель решил выиграть встречу по очкам и, не моргнув глазом, дал освистать себя зрителям.
Он рассказал мне: «Ты понимаешь, они свистели, а я так радовался, как никогда. Ты видишь, Эдит, в жизни всегда надо быть добрым!»
Иногда я фыркала и упрямилась. Но он был всегда терпелив и мог делать со мной все, что хотел.
Как-то вечером, когда я выходила из мюзик-холла «ABC», меня обступила толпа поклонников, с поцелуями, объятиями и просьбами дать автограф. Раздраженная, тщеславная, воспринимающая восхищение как должное, я растолкала людей, огрызаясь: «Оставьте меня в покое!» — и села в машину вместе с Марселем.
Мы проехали несколько минут, как вдруг я почувствовала что-то неладное. Сердан сказал мне: «Сегодня, Эдит, ты впервые меня огорчила». — «Я устала, Марсель. Разболтались нервы». Марсель молча посмотрел на меня и сказал: «Ведь эти люди ждали тебя, чтобы получить твой автограф, они принесли тебе свою любовь. Разве ты забыла, как в те годы, когда ты не была знаменитой, ты их ждала? Представь себе на минуту тот день, когда ты будешь их ждать, а они не придут».
После этого случая я никогда никому не отказывала в автографах, какой бы усталой ни была.
Однажды в Нью-Йорке Сердан доставил мне очень большую радость.
Я пела, и где-то к полуночи мне сообщили, что в Кони-Айлэнд ярмарочный праздник.
Марсель был со мной, он взял меня за руку и весело сказал: «Поедем, я покатаю тебя на деревянных лошадях».
Мы отправились, радуясь как дети. После манежа он повел меня кататься на американских горках. Он вопил от восторга, а я визжала от страха. Сотни людей стояли вокруг. Они кричали: «Это Сердан! Гип! Гип! Гип! Ура!»
Марсель шепнул мне на ухо: «Они узнали меня, а не тебя».
Я почувствовала себя задетой, как вдруг раздался голос: «Эдит! Спойте нам "Жизнь в розовом свете"!»
Все аттракционы были остановлены, наступила полная тишина, и я запела. Окончив песню, я повернулась к Марселю. Очень взволнованный, он сказал: «То, что ты делаешь, Эдит, много лучше того, что делаю я. Ты несешь им любовь и счастье».
При этих словах у меня потекли слезы. Я лучше Сердана! Это был самый прекрасный комплимент, который, однако, я не заслужила.
Стоит мне заговорить о Сердане, хотя бы только заговорить, как я становлюсь лучше. Он был лучше всех. Рядом с ним становилось возможным самое невероятное.
Вот что я до сих пор не рассказывала никому: я не хотела, чтобы насмешки скептиков омрачили самое необыкновенное, самое счастливое мое воспоминание.
Однажды я вымаливала чудо для Сердана, и небо вняло моим мольбам!
Это было за несколько недель до международного чемпионата, на котором Марсель должен был выступить против Тони Зэль. Я попросила его: «Послушай, поедем завтра в Лизье и помолимся за твою победу».
В соборе я с молитвой обратилась к святой Терезе. Я умоляла ее: «Для себя я ничего не прошу. Напротив, пусть все несчастья и страдания падут на мою долю. Я их заслужила. Но ему, ему, о чьих трудах и жертвах вы все знаете, пошлите победу в этой встрече, от которой так много зависит!»
Спустя несколько дней я собиралась отправиться с концертами в Нью-Йорк, где Марсель должен был дать бой.
Я укладывала чемоданы. У меня находилась моя подруга Жинет со своим мужем Мишелем. Вдруг мы переглянулись: сильный аромат роз наполнил комнату. Мы чувствовали его на протяжении нескольких секунд. Жинет и Мишель стали искать разбитый флакон духов, но напрасно. Я поняла, что это значило.
Я провела свое детство в Лизье и знала, что, когда святая Тереза даровала кому-нибудь свою милость, она посылала аромат роз. С этой минуты я была уверена, что Марсель Сердан станет чемпионом мира.
И все-таки неделю спустя, во время матча, я не решалась смотреть на ринг. Когда в знаменитом четвертом раунде Тони Зэль чуть не свалил Марселя, я думала, что умру.
Сидя в зале среди ревущей толпы, я молилась святой Терезе, я говорила ей: «Не забудьте, вы мне обещали, что он победит».
Я молилась и колотила обоими кулаками по шляпе сидевшего передо мной зрителя. После окончания встречи, когда победителя Марселя приветствовал весь зал, тип, сидевший передо мной, обернулся, протянул мне свою измятую шляпу и сказал: «Я дарю ее вам. В таком виде она мне уже не нужна, а вам она будет напоминать это радостное событие».
Вне ринга Сердан был самый нежный человек на свете. Я только два раза видела, как он дрался, и то это было из-за меня. Одному человеку он дал пощечину. Другого поколотил.
Первый рассказывал обо мне весьма неприятные сплетни. Марсель встретил его у «Ваграма». Добродушно улыбаясь, он подошел к этому молодчику, которому явно стало не по себе, и приветливо сказал: «Ну и сволочь же ты!» Затем влепил ему чудовищную оплеуху и сейчас же обратился к своим друзьям с мольбой: «Уберите его скорей, скажите ему, чтобы он убирался». Этот здоровяк ненавидел драться, он боялся кого-нибудь покалечить.
Второй, кого Марсель хотел уничтожить, был журналист, один из наших общих друзей. Он напечатал в газете гнусную, лживую статью о Марселе и обо мне. Прекрасно понимая, что сделал подлость, он явился ко мне просить прощения и объяснить свой поступок. Он посмел прийти потому, что я всегда всем все прощала. И как раз в этот момент вернулся Марсель.
Когда он увидел того, кто предал нашу дружбу, Марсель побелел от бешенства. Он схватил журналиста за лацкан пиджака и протащил через всю комнату, нанося пощечины со всей возможной силой.
Тот ныл: «Прости меня. Марсель… Не бей меня больше. Марсель…» Но как с цепи сорвавшийся Сердан поставил его передо мной и приказал: «Плюнь ему в лицо».
Я хотела подчиниться Сердану, но была слишком взволнована. Я не смогла.
Тогда Марсель вытолкал его за дверь, крикнув вслед: «Убирайся вон, и никогда не попадайся мне на глаза!»
Марсель не мог понять, как это люди могут быть нечестными. Он всегда оставлял свои деньги, бумаги, чемоданы, где попало. И самое интересное — у него никогда ничего не крали. Он не мог поверить в человеческую жестокость.
Это он учил меня, что самое главное — жить так, чтобы без стыда смотреть на себя в зеркало, чтобы не краснеть за свое прошлое. А я, что я дала ему взамен? Немного.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
