Читаем без скачивания Особый случай - Юрий Яровой

– КДП Толмачево, связь не прерывайте! – И тут же – в микрофон селектора: – Александр Иванович… – Козырев оторвался от телефона, поднял взгляд. – Что за рейс?

Козырев понял, наморщил лоб, вспоминая:

– Рейс 2884. Хабаровск – Свердловск.

– Чей самолет?

– Ил –18… Свердловский!

Еще одно переключение на селекторе:

– Свердловск, по «самолету». Аэропорт Кольцово!

Он ждал. В трубке пощелкивало, доносились голоса телефонисток, повторявших пароль «самолет»…

– Слушаю!

– Свердловск? ЦДС, первый!

Но в это время зазвонил один из телефонов прямой связи. Старший диспетчер, сидевший за соседним пультом, взял трубку, Владимир Павлович краем глаза заметил, что трубку он снял с аппарата «Министр ГА», и кивнул: «Давайте сюда!»

– Докладывает Павлов, – прижал он трубку к уху – теперь у него были заняты обе руки. – В районе Колпашева пожар двух двигателей, рейс 2884, Ил –18. Пожар ликвидирован, самолет продолжает полет на двух с большим снижением.

Министр: Куда можно посадить?

Павлов: Выясняем.

Министр: «Соседи» не берут?

Павлов: Подходящих полос у них там нет.

Министр: Сколько он может продержаться в воздухе?

Павлов: Сведений не имеем.

Министр: Так получите эти сведения!

Павлов: Прямую связь с самолетом установить трудно.

Министр: А вы по кривой!

Павлов: Будет выполнено, товарищ министр.

Опять напомнил о себе свердловский диспетчер – на другое ухо:

– Кольцово, ДСУ…[13]

Павлов: Подождите… Простите, товарищ министр. Я слушаю.

Министр: Выясните: модель самолета, оснащенность навигационной аппаратурой, подготовку экипажа, количество пассажиров, запас топлива. Генеральному докладывали?

Павлов: Не успел.

Министр: Надо успевать.

Павлов: Будет…

Министр: Сам проинформирую, выполняйте свои обязанности. О ходе полета докладывайте через каждые пять минут. При обострении ситуации – немедленно.

Павлов: Слушаюсь.

Положил трубку прямого телефона на место, а селекторного, на котором «сидел» свердловский диспетчер, перебросил на левое ухо, выдернул из кармана ручку, нажал, выбрасывая стержень, на кнопку и стал записывать вопросы министра, разбивая их на две группы – по адресатам, от кого можно получить ответ. Теперь – он знал по опыту – события, приказы и рекомендации будут нарастать как снежный ком, и все будет замыкаться на нем, на руководителе полетов ЦДС. И от того, сумеет ли он в них не утонуть, не запутаться, зависит многое, и прежде всего – безопасность полета и посадка самолета, потерпевшего аварию. Главное в этой обстановке чрезвычайного положения – действовать быстро, но не допускать спешки. И действовать по порядку.

Записал, глянул на «московские» часы и под чертой проставил время получения приказа 22.43.

22 часа 43 мин.

Пилотская самолета № 75410

Самолет, пока выключали двигатели и выводили его из пике, потерял восемьсот метров высоты, и теперь они шли между эшелонами,[14] по-прежнему снижаясь со скоростью пять – шесть метров в секунду. Удержать самолет на заданной диспетчером высоте, в эшелоне, можно было в единственном случае – за счет скорости, однако скорость и без того уже упала на треть, и дальнейшие попытки удержать падающий самолет могли при вести к тому, что он вторично сорвется в пикирование. Поэтому летчики, полагаясь на оперативность колпашевского диспетчера, который должен был для них расчищать все эшелоны до тех пор, пока самолет не зависнет в горизонтальном полете, продолжали снижаться.

Конечно, снижались они, несмотря на нервозно – напряженную обстановку, не вслепую, а с помощью локатора, который Витковский переключил в положение «обзор самолетов», и все же теперь ко всему, что принес с собой отказ двух двигателей, добавилась реальная опасность столкнуться с каким-нибудь самолетом идущим ниже. На таких скоростях, да еще если машины идут встречным курсом, до катастрофы недолго. А в том, что нижние эшелоны заняты, у них не было никаких сомнений: переговоры с диспетчером все самолеты в зоне ведут на одной и той же частоте, и Витковский отлично слышал, как колпашевский диспетчер резким, срывающимся голосом приказывал командирам Илов и «антонов» менять эшелон, курс, одним словом – разгонял их под снижающимся самолетом во все стороны.

Бывают в жизни мгновения, когда чувствуешь бессилие, граничащее с ненавистью к самому себе. Именно такое бессилие испытал Геннадий Осипович в те бесконечно долгие секунды, когда пилоты и механик выключали двигатели, тушили пожар и вытаскивали самолет из пикирования, – он им, как и бортрадист, в эти секунды помочь не мог абсолютно ничем и просидел все это время в каменном оцепенении, не отрывая взгляда от табло «Пожар двигателей» Потом вдруг до его со знания дошло, что они падают («Снижаемся», – одернул он себя) и что уже вошли в зону чужого, встречного эшелона.

Однако первым из них двоих понял, что нужно делать, радист Невьянцев. Иван Иванович в экипаже был самой незаметной фигурой. И по положению – самый младший (хотя по возрасту он шел вторым за Витковским), и по характеру. Но молчаливо – сонный Иван Иванович обладал, тем не менее, завидным для летчика качеством: он никогда не нуждался ни в каких указаниях – ни командира, ни штурмана. Что бы ни потребовалось им – переход на связь со следующим диспетчером, погода по ближайшим портам или передача радиограммы о пассажирах и грузах в порт посадки – у Невьянцева все было готово: рации включены им на нужные частоты, а на блоке автопилота перед механиком всегда лежала пачка листков из блокнота – радиограммы «метео» по всей трассе.

И сейчас едва колпашевский диспетчер подтвердил прием аварийного сообщения – «Вас понял… Принимаю меры», – Иван Иванович, не дожидаясь приказа командира, вытащил из портфеля расписание частот радиостанций, нашел прежде всего Новосибирск, настроился и записал: «Новосибирск, 22.30, 10/10 сл. 60 прибор…»

– Иван! – окликнул его командир. – Сходи в салон, посмотри, не дымим ли. И вообще – чтоб без паники. Понял?

– Понял, – сказал Невьянцев, снял наушники и выбрался из кресла. – Людмиле объяснить?

– Объясни. Но тоже… Понял?

– Понял, – повторил Невьянцев я вышел.

В салонах был только дежурный свет – большинство пассажиров после обеда снова спали. Но некоторые в первом салоне, разбуженные; очевидно, пикированием, теперь с недоумением переговаривались, гадая, что произошло. Особенно бурные дебаты были в первом ряду, однако, прислушавшись, Невьянцев понял, что это шумит тот самый читинский «заяц». И еще Невьянцев понял, что командир правильно послал его, члена экипажа, пройтись сейчас по салонам: он сразу же уловил на себе взгляды проснувшихся и споривших пассажиров и сообразил, что от его поведения зависит, стихнут разговоры или перейдут в панику.

Только здесь, в салоне, он почувствовал, что у него мучительно болит поясница. Радикулит. Но почему поясница разболелась именно сейчас? «В кабине тепло, сквозняка нет…» – подумал он и вдруг вспомнил, как однажды, года два назад, едва не попал под колеса машины. Было это осенью, переходил дорогу и вдруг «Волга». Визг тормозов, истошный сигнал… Машина остановилась в полуметре. Когда попробовал идти дальше, то почувствовал, что не может сделать ни шагу: малейшее движение отдавалось в пояснице такой болью, что темнело в глазах. «Вот оно что, – понял Иван Иванович. – Значит, и сейчас струхнул порядком».

Обе бортпроводницы были на кухне. Здесь положение было несколько хуже, чем у них, в пилотской. Таня ползала по полу, вытирая его, – при пикировании опрокинулась банка с яблочным соком, а Людмила, не просто встревоженная, а изрядно напуганная, забилась в угол, рядом с телефоном.

– Ну, ты чего, Люда? – улыбнулся Иван Иванович – Меняем эшелон, пошли на снижение.

– Ты что, меня за дурочку считаешь? – быстро и тихо, так, чтобы не слышала Таня, выдохнула Людмила. – Что случилось?

– Брось паниковать, – сказал Невьянцев, подошел вплотную и кивнул на второй салон: – Как там?

– Не знаю. Не смотрела.

– Так пойдем посмотрим, – взял ее за локоть Невьянцев. – Прими нормальную физиономию. – И они вошли во второй салон.

Картина та же, что и в первом: три четверти спят, видно, хабаровские – так намаялись, что пикирования не почувствовали! А остальные спорят о том, что случилось с самолетом, когда вдруг так неожиданно стали проваливаться кресла.

– Улыбайся, Люда, смотри, сколько на тебя смотрит народу, – сжал локоть Людмилы Иван Иванович. – Знаешь, есть такой анекдот: вернулся муж из командировки без предупреждения, вошел в квартиру, видят – дело неладно, а обнаружить никого не может. Вот и крикнул что есть мочи: «Пожар!»