был пойти в институт на
Ученый Совет, который, к моей радости, никак нельзя было пропустить. Как только он ушел, я сразу же сделал вылазку в кабинет и вытащил том "Рубежное- сферолиты". Быстро пролистал его до "свиньи" с таблицей каких-то свиноматок, но понял, что это не то и стал возвращаться назад. Стоп! Вот! "Свинка (заушница, эпидемический паротит)… так. от пяти до пятнадцати, заражение…, "лицо заболевшего принимает характерный вид". Да уж! Дальше, дальше… "Из осложнений наблюдается …воспаление половых желез". Хотел бы я знать, где они у меня.
Нужен том на "П".
Тут в гостиной послышались шаги, и я понял, что, зачитавшись, не услышал, как пришел Стоян. И все же я успел поставить энциклопедию на место, радуясь, что сделал это вовремя.
Обнаружив меня в комнате отца, Стоян сделал жест: "марш к себе в комнату".
— Тебе своих книг мало? С чего такая любовь к научной литературе?
И тут острый взгляд доктора Дагмарова заметил злополучный том на букву "П", поставленный мной вверх ногами.
— Нездоровый интерес к своему здоровью? — фыркнул он.
Я не дал себя спровоцировать на какой-нибудь непродуманный
ответ, молча удалился в Логово и забрался под одеяло. Но отделаться
от недочитанной фразы в энциклопедии было нелегко. Хотя думать
о воспалении этих самых желез было противно.
А вдруг со мной это уже случилось? Недаром же папа волновался?
Вдруг я вырасту каким-то не таким!
Температура к вечеру не поднялась. Стоян объявил, что нечего меня
обслуживать, как в ресторане в отдельном кабинете, и велел идти
ужинать "на кухню в общепит".
Я сидел скучный и вялый. Мне казалось, что я уже не такой как
раньше. Хотя в чем я не такой, мне было не совсем ясно.
Отец несколько раз участливо спрашивал меня, не кружится ли у меня голова и еще что-то там такое. Зато Стоян невозмутимо и с большим аппетитом ел свои любимые спагетти.
Неужели я ему так безразличен?!
Доктор называется!
Наконец, тягостный ужин окончился, и я отправился в постель,
терпеливо пережив процесс "укутывания околоушных желез"
вонючей мокрой марлей и ватой. Как прокаженный, которому прижигали прыщик на носу.
Пожелав мне спокойной ночи, отец ушел, а я остался в темноте
один на один со своим осложнением. И вдруг кто-то вошел и сел
на кровать у меня в ногах. И этот кто-то сказал голосом Стояна:
— Страдания мартовского кота? Утешься. Трансвеститом не станешь!
У меня прямо дыхание перехватило от негодования.
— Ты, ты…
Я приподнялся, вытянул руки и попытался столкнуть его с кровати.
Стоян, смеясь, отшатнулся и вдруг совершенно неожиданно наклонился, опершись руками на подушку, и потерся колючей щекой о
мою щеку.
Все!
В "городе Киеве"…
Каждое лето начиналось с того, что я с нетерпением ждал, когда студенты отца сдадут свои экзамены, а сам отец закончит, наконец, писать отчеты Грандам. Я никогда не спрашивал отца, кто они такие. Само собой — важные персоны в Испании. Впрочем, однажды, когда меня спросили по телефону, чем занят отец, я оговорился и безмятежно ответил:
— Пишет отчет Дожам!
— Кому-кому? — осторожно переспросили на другом конце провода.
— Ой, не Дожам, а Грандам в Испанию, — поправился я.
Вечером отец проводил ликбез на тему, что такое "гранты", кто и от кого их получает. Все это происходило под истерический смех Стояна:
— Дожам! До-жам! Профессор, Павлик Морозов уличил Вас в запрещенной переписке.
Ну, в общем, когда, по словам Стояна, отец решался ненадолго оставить “свой курятник” без присмотра, мы втроем отравлялись к дяде Мите в Город на Днепре. Вернее в дяди Митину квартиру, потому что чаще всего папин двоюродный брата Митя с женой Вероникой и моей любимой сестрой Маргошей на это время уезжали к родственникам в Ригу. Оставшуюся часть Митиного отпуска мы проводили на различных широтах и в разном составе.
Традиция совместной поездки в Город была нарушена только один раз — в прошлом году. За четыре дня до предполагаемого отъезда Стоян внезапно объявил, что… едет с коллегами в Карелию на байдарках. И, похоже, даже билеты по брони не успеет для нас получить.
При этом известии отец молча медленно осел в кресло у телевизора, скрестив вытянутые ноги и упершись подбородком в грудь.
Пауза затягивалась.
Стоян постоял-постоял рядом и плюхнулся на свой диван.
— Понимаете, они достали мне эту … “Щуку”…надувную байдарку, всего 8 кг веса и гидродинамические показатели э-э-э лучше, чем у “Тайваня”.
Стоян замолчал, чувствуя, что сказал что-то не то.
— Я хотел сказать — у “Тайменя”…
Голос его пресекся.
Отец деликатно кашлянул. Ведь даже мне было совершенно ясно, что представления Стояна о байдарках приблизительно такое же, как в свое время было у меня о “грантах”.
Следующие четыре дня мы ходили вроде бы как обычно. Отец, правда, за бронью не пошел и купил билеты в порядке общей очереди.
Стоян приходил два раза, но на ночь не оставался. Один раз играл с отцом в шахматы и ужасно неумно острил. Отец выслушивал все его нелепые шутки с терпением и состраданием врача у постели больного.
Я радовался жизни без школы и музыкалки и целыми днями болтался с ребятами во дворе.
Если же мне удавалось встретиться со Стояном на безопасном расстоянии от отца, я демонстративно дулся и всеми доступными средствами показывал доктору Дагмарову, что он обманщик и перебежчик.
За два дня до отъезда Стояна внезапно осенило, что если мы уедем, без полива погибнут его любимые горькие перчики, которые он выращивал на кухонном подоконнике с самого Нового года.
Китайская роза обещала пережить невзгоды в корыте с водой, что ей было не впервой. Но любимые перцы! И Стоян решил тайно подсадить их на клумбу, которую с маниакальным постоянством разбивал и поливал наш дворник, татарин Хаким. И с таким же маниакальным постоянством вместо цветов к осени там вырастал один бурьян.
Поздно вечером мы направились во двор. Стоян тащил ведро с водой и пакет с горшками. Я волочился за ним с китайским фонариком и детским железным совком для песочницы. При таинственном свете фонарика Стоян отыскал среди зарослей крапивы подходящее место для трех ямок.
Мы влили в них воду и посадили три хилых растеньица, на одном из которых уже завязался крошечный зеленый перчик.
Это было похоже на сцену из старого фильма “Белые одежды”, где какие-то передовые генетики в лице артистов Болтнева и Гаркалина прятали в сорняках свои ценные сорта картофеля. Я потому этот фильм запомнил, что отец ни одной его серии
