— Быть может он убийца, — сказал Вейни. Он сидел у костра на корточках рядом с Моргейн: за долгие годы ночевок на свежем воздухе он привык так сидеть. — Но и я, тоже, — добавил он, пожав плечами. — В чем бы не обвиняли его — пускай Бог решает.
— Он сбежит, — заметила Моргейн.
— Только не с такой ногой. И не этой ночью. Бог в Небесах, лио…
Вейни обнял себя руками, скудного тепла маленького костра, который они рискнули развести, явно не хватало, покачал головой и бросил взгляд на темную массу, которая была их гостем, лежавшую как раз за пределами света костра. По ту сторону ворот они оставили щедрую зеленую землю. Их друзья состарились и умерли, все его родичи превратились в пыль — раньше он думал, что ворота ведут из одного мира в другой, но теперь точно знал, что их разделяют годы и столетия; знал и то, что если посмотрит вверх, на небо, то увидит множество звезд, но не увидит знакомых созвездий, сейчас этого зрелища ему не вынести. Горло перехватило, он едва не задохнулся.
— Мы не можем дать ему уйти, — резко сказала Моргейн. Вспыхнувший на мгновение огонь костра осветил ее лицо, глаза дракона на рукоятке меча полыхнули красным. Но он не улетит. Во всяком случае не сегодня ночью.
— Нет, — сказал он. — Насколько я понимаю.
Вейни почувствовал внутри себя холод потери, он жертва, жертва жестокого выбора, который делала Моргейн — она требовала от него всего, что он имел, даже друзей и близких, любую мелочь, а он подчинялся, и вот он здесь, в этой стране, где люди скармливают друг друга волкам. У меня было все, о чем я мечтал. Все было в моих руках — честь, родичи, дом, мой дом — с эрхендимами. Там был мир…
Но без него Моргейн не выдержит, сдастся, погибнет. И с ее уходом от него уйдет тепло солнца. Никто и никогда не сможет опять согреть его, мужчина или женщина, родич или друг. Уйдет то основное, что составляет его жизнь, а без него, без него…
Он въехал в мрачную пропасть ворот — сегодня утром, из золотого луга, оставив своего кузена, последнего, за исключением Моргейн, с которым он мог говорить на родном языке, последнего, за исключением Моргейн, который знал его обычаи, знал, во что он верит, и видел место, в котором он родился. А сейчас слишком поздно. Рох стал прахом за то мгновение, которое потребовалось лошадям, чтобы перенести их сюда.
Вейни резко вздрогнул, как если бы холодный порыв ветра ударил его в спину; наклонил голову и потер заднюю часть шеи, где висела коса воина. Честь требует. Честь, он вернул ее себе. Но и не избавился от белого шарфа, который делает его илином, отверженным воином, вынужденным служить своей госпоже; и когда он спрашивал себя, почему он делает это, мысли разбегались в разные стороны, как и тогда, когда Моргейн пыталась объяснить ему, почему миры крутятся вокруг солнц и что заставляет созвездия менять свою форму.
Кроме того, подумал он, слушая вой волков, они уже не одни, этот мир уже коснулся их. У них на руках человек, который зависит от них, который был на пороге смерти, и который, по чьему-то мнению, заслужил самой ужасной смерти.
Хотел бы он знать меньше, чем знает, или видеть меньше, чем видел во время их странствований.
— Мы не можем бросить его; Небеса знают, что мы не в состоянии ехать быстро с двойным грузом. И Небеса знают — завтра утром у него может быть жар.
Моргейн уставилась на него, взгляд полыхнул огнем, разорвал нависшее молчание. Теперь он был уверен, что понял суть ее мыслей, что она считает заботу об их госте недальновидным и мелочным делом. Подумаешь, одна жизнь! Есть намного более важные дела.
— Мы будем делать то, что должны делать, — жестко сказала она, а он мысленно закончил ее мысль: Я буду делать, и ты будешь делать, или наши пути разойдутся.
Опять надо выбирать. Они оба знали, что именно заставляет его оставаться илином — клятва и желание избавиться от других, еще более ужасных решений. И некуда ему идти, в этом странном мире он вне закона. Вот где настоящая честь — когда мужчина выбирает женщину и отказывается бросить ее даже ради своей чести; а еще она его госпожа, и вассал не может бросить госпожу, есть у него честь или нет; и женщина и госпожа, все это она, которая никогда не свернет ни влево, ни вправо ради него, и к тому же она тоже связана клятвой, еще более чудовищной, чем он.
Он не хотел служить тому же, что и она. Тем не менее, служа ей, он служит этой ужасной вещи, хуже которой невозможно и вообразить, и должен отказаться даже от тени надежды на спасение души. Он родился в земле Карш, его воспитали как нхи, у него есть честь, и он всегда старался поступать по правде и по закону; а она убивала невинных и нарушала любые законы, и ее правда мерцает за всеми горизонтами, сильная, как меч, который она носит — там абсолютная правда, там правда, возвышающаяся над всеми другими правдами, которая делает справедливость ненужной и бесполезной.
Моргейн это понимает. Моргейн делала все, что она должна была сделать, для идеи, которой служила, делала все, что человек из плоти и крови, мужчина или женщина, мог сделать; и при этом так мало думала о самой себе, что могла временами не есть и не пить, и вообще позабыла бы о таких вещах, если бы он не совал еду ей в руку, если бы не защищал ее, хотя он, самый обыкновенный человек, нуждался в еде и отдыхе, а она нет. Время от времени он отвлекал ее от назойливого служения своей цели. И помогал тем малым, чем мог.
Так что он поддерживал ее, как только мог, и при этом они даже не были любовниками. Мало кто догадывался и только Небеса знали точно. Они спали под одним одеялом, и поначалу она клала между ними меч, потом перестала, но что-то останавливало их; это было невыносимо и давало ему еще больше причин нервничать из-за незваного гостя, а тут еще требования его упрямого кодекса чести.
— Я думаю, — спокойно сказал Вейни, — что он не питает большой любви к кел.
— Он человек, — сказала Моргейн, пожимая плечами. — И мы не знаем, кто оставил его умирать.
Я не кел, настаивала Моргейн, все то время, что он знал ее — потому что в его собственной, давно покинутой земле кел внушали людям ужас и считались проклятыми; халфлинг, полукровка, так Моргейн в конце концов разрешила обращаться к ней, когда, совсем недавно, он сумел добиться от нее немного правды о себе.
Это была последняя проверка, когда я проскакал в эти ворота с тобой, или нет? Неужели ты сомневаешься во мне, лио, думаешь, что я не сдержу своего слова?
— Иди, поспи, — сказал она, босая в огонь последние крошки ужина. — Я посторожу.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
