Несмотря на свои грандиозные намерения, он был не в силах сопротивляться ей.
— Давай больше не будем говорить об Агнес, — прошептала она.
Кори застонал, с лёгкостью побежденный.
Под можжевеловым деревом они целовались до тех пор, пока им не стало хватать воздуха, полностью поглощенные общим огнем на багровом краю земли.
— 5-
БЕТ
«Тщеславие со стороны женщины — это распутство.
Оскорбление Бога».
-- ПРОРОК ДЖЕЙКОБ РОЛЛИНС
Колокол зазвонил на закате. Бет вспомнила: нужно домой.
Она отпрянула от Кори, чувствуя, как ее охватывает паника.
Дело было не только в том, что отец наказывал, если она опаздывала на молитву. В этот священный день домашних дел была одна задача, которую могла выполнить только она.
Их мать, которая, как объяснил Кори, может быть в депрессии, судя по рекламе, которую он видел, отказывалась принимать пищу от кого-либо, кроме Бет.
— Она умрет с голоду, — пробормотала она себе под нос.
— Кто? — Губы Кори были опухшими от поцелуев.
— Не важно, нам лучше бежать.
Он взглянул на солнце, едва державшееся на лавандовом небе, и побледнел. Они в последний раз обнялись, а затем разошлись в разные стороны.
Бет промчалась через дальние пастбища, где запах навоза ударил ей в нос, и миновала солоноватое крещенское озеро. Она проклинала тяжелую юбку, которую сжимала в одной руке, в то время как на другой стороне города без оглядки бежал Кори. Она решила срезать путь через западные поля, чтобы ее не заметили на Черч-Стрит. Затем она пошла вдоль зеленой лесной полосы к своему лугу и холму, который вел к дому.
Она надеялась, что просто обойдётся побоями от отца, но боялась резкого разочарования в глазах Агнес. Будет ли она ругать ее в присутствии детей? Или вообще откажется с ней разговаривать?
Никто не знал, как тяжело иметь идеальную старшую сестру. Никто этого не знал…
Она замедлила шаг на вершине холма, заметив Агнес на крыльце. Ее сестра обхватила себя руками, словно пытаясь защититься от холода. Она выглядела изможденной и постаревшей.
Бет поднялась на крыльцо, машинально топая сапогами по коврику. Красная пыль каньона выдавала, где она была. Она застыла на полпути.
Агнес не выказала ни малейшего гнева, разочарования или даже горя. Она добродушно улыбнулась, и в ее глазах промелькнул вопрос. Взгляд, который говорил: «Если хочешь, можешь сказать мне. Если нет, я пойму».
Никакая реакция не заставила бы Бет чувствовать себя еще более грязной. К горлу подступил комок.
— Ужин на плите. Мама ждет. — Агнес колебалась. — Мне так жаль, что эта работа всегда ложится на тебя.
Сетчатая дверь хлопнула за ее спиной, и она исчезла.
Бет согнулась пополам, застонав от разочарования.
О, почему Агнес не может кричать и ругаться, как другие сестры? Почему она должна быть такой чертовски снисходительной?
Невыносимо. Бесит.
Ее сестра, которую она не могла ненавидеть за такую любовь.
Их мать родилась Чужачкой.
Много лет назад она приехала в Ред-Крик в поисках более духовного образа жизни. Ред-Крик обычно не пускал Чужаков на свою землю, но их мать была настойчива. Тогда отец влюбился в нее и поручился за чистоту ее духа. Она уже родила Агнес и Бет, когда стало ясно, что в Ред-Крик ей не вписаться. Теоретически она приняла их законы, но на практике жизнь среди них была для нее пыткой.
— Я всегда думал, что она привыкнет к нашим обычаям, — сказал однажды отец Бет, смущенно потирая бородатый подбородок. — Но у неё так и не получилось. Она считала, что ее мнение должно иметь такое же значение, как и мнение мужчины, и никогда не понимала, что нельзя спорить с Законом Божьим.
Бет поставила на поднос домашние макароны с сыром — любимое блюдо Иезекииля. Только лапша теперь была из цельной пшеницы, что, по словам Агнес, было полезнее. Она была одержима заботой о ребенке в семье. Бет не могла избавиться от изъедавшей ревности, которая терзала ее сердце. В конце концов, Агнес было все равно, что она ест. Даже не потрудилась спросить, где она была весь день.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
Не то чтобы Бет была обязана ей что-то объяснять.
Она прошла по короткому коридору в заднюю комнату трейлера, едва осознавая, что ее руки дрожат, гремя тарелками, балансирующими на подносе.
Когда-то Бет нравилось быть любимицей матери. Но с годами ее чувства испортились. Отец утверждал, что Бет была точной копией матери, когда та была моложе, и этот факт глубоко ее беспокоил. Что, если она унаследовала какое-то проклятие Чужаков? Что, если именно поэтому она так несчастна, живя здесь, среди избранных Богом?
Она покачала головой, отгоняя густые, как паутина, сомнения и страхи, поселившиеся в её голове.
«Я не влюблена, и это главное».
Кори не сможет разбить ей сердце, как отец разбил мамино. Она поклялась себе, что никогда не позволит себе полюбить его настолько сильно, что эта любовь ее уничтожит.
Но она любила свою семью.
Даже в самые эгоистичные моменты ее любовь к Мэри, Фейт, Иезекиилю и Сэму оставалась как внутренний океан с приливами и отливами… Всегда. Да и как могло быть иначе? Она помнила детей еще совсем маленькими, когда они бродили по трейлеру, как неуклюжие шмели. Она слышала, как они произносили свои первые слова.
«Мама», — сказал Сэм тогда, когда мама еще была в порядке.
«Мэй-и», — сказала Фейт, и Мэри эхом отозвалась: «Фейт».
«Агги», — угукал Иезекииль.
Но любовь на земле Пророка была коварной и нестабильной, как динамит.
У двери матери Бет глубоко вздохнула и постучала.
Хриплый шепот:
— Бет? Это ты?
Бет оглянулась назад и ее глаза встретились с глазами Агнес. Она ненавидела сочувствие сестры — то, как та кивала, приободряя ее. Ненавидела и нуждалась в этой поддержке, потому что Бет любила Агнес как иссушенная земля, жаждущая дождя. Ее первым словом тоже было Агги.
— Да, мама. Это я.
Бет проплыла сквозь тени к постели матери, ее глаза медленно привыкали к темноте. В комнате было всего два предмета мебели: тумбочка с телефоном — на всякий случай и для отца — и комод с проигрывателем Чужаков. На проигрывателе всегда крутилась «О, Благодать». Ее мать принесла другие пластинки, но отец разбил их о колено, когда Бет было пять лет, потому что их тексты были мирскими.
«Музыка проклятых», — сказал отец. — «Поверь мне, это ранит меня так же сильно, как и тебя».
Ее мать хранила обломки этих дорожек, и проигрыватель балансировал на их острых, похожих на кинжалы останках. Глядя на них, Бет всегда вздрагивала, потому что они выглядели обвинительно.
И горестно.
Подтянувшись, мать села в постели и пригладила свои спутанные, немытые волосы. Бет поморщилась, видя отражение своих собственных, блестящих локонов в настолько запущенном состоянии.
— Знаешь, когда-то я была такой же хорошенькой, как ты, — фыркнула мать, раздраженная голодом. — У меня были самые прекрасные волосы…
У Бет защемило в груди.
Когда-то мама рассказывала истории об Извне.
От нее Бет услышала о чудесах, о которых другие не могли и мечтать: о парках развлечений и торговых центрах с кинотеатрами. Она узнала о телепроповедниках и мыльных операх, об общеобразовательных школах и моногамии. Она даже узнала о других верованиях, которые перепробовала ее мать, прежде чем осесть в Ред-Крике — о мунитах и кришнаитах.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
В те дни было меньше историй и больше опасностей. Она должна была быть осторожной. Язык матери, как и ее, мог резать, будто колючая проволока.
— Макароны с сыром.
Мать уставилась на еду пустыми глазами.
Бет отчаянно желала снова очутиться в каньоне. Почувствовать теплое прикосновение Кори и ветер в волосах. Снова почувствовать жизнь.
