Так как для установления авторства чистосердечных признаний СВ. необходимы специальные познания, было решено назначить по этому уголовному делу психолингвистическую (автороведческую) экспертизу. Ответ на основной вопрос: является ли СВ. действительным автором своих признаний? — был отрицательным.
Вторая причина отказа от ранее сделанных собственноручных признаний — раскаяние в даче заведомо ложных показаний. Примером подобной ситуации может служить следующее дело.
Подследственная, задержанная за спекуляцию, в своем объяснении случившегося, в частности, указала, что вынуждена была дать взятку довольно высокопоставленному должностному лицу. Понятно, что уголовное дело тотчас приняло несколько иное направление: дача взятки должностному лицу влекла за собой привлечение этого лица к уголовной ответственности (разумеется, при подтверждении заявления, сделанного подследственной). Всего на протяжении почти двух лет подследственная сделала три собственноручных заявления, в которых она сначала подтверждала взятку, а затем отказалась от этого и созналась, что оговорила упомянутое должностное лицо. Мотивы оговора: 1) намек на желательность такого поворота событий со стороны следствия; 2) уверенность в том, что привлечение к делу высокопоставленного лица, да еще в качестве соучастника, будет способствовать если и не прекращению дела, то уж во всяком случае смягчению приговора. Понятно, что следствие не могло удовлетвориться двусмысленностью положения: взятка — это одна статья УК; дача ложных показаний — другая. Перед экспертами был поставлен вопрос: позволяют ли выявленные языковые признаки текстов заявлений, переданных на исследование, утверждать, что эти тексты принадлежат именно исполнителю? Ответ был положительным. Это означает, что из названных обвиняемой мотивов оговора, вероятнее всего, имел место только второй: заведомо ложное показание (оговор) дано с целью облегчить свою участь.
Эти примеры выбраны не случайно: легко заметить, что влияние на «авторство» собственноручных показаний оказывается как сугубо «извне» (со стороны заинтересованных лиц или со стороны обстоятельств), так и «изнутри» (заведомо ложные показания, обусловленные собственными мотивами автора). Приведем пример «чистого» случая дачи ложных показаний, абсолютно исключающий какое-либо влияние со стороны. Анализ этого случая более сложный, нежели анализ альтернативы «да — нет», так как здесь снова сливаются «исполнитель» и «автор». Причем «автор» выступает в двух ипостасях: автор, знающий истину, и автор, намеренно искажающий истину.
Произошла кража, в том числе наличных денег, принадлежащих учреждению. Проводимое правоохранительными органами расследование обнаружило обстоятельства, свидетельствующие о возможном участии в преступлении кого-то из членов этого коллектива. Расследование затянулось. Многие сотрудники этого учреждения тоже склонялись к мысли о причастности кого-то своего к этой краже.
Вопросы, поставленные перед автороведческой экспертизой, были следующими: 1) можно ли на основании имеющихся изложений собственных версий работников этого учреждения сделать вывод о причастности кого-то из них к произошедшей краже? 2) можно ли на основании тех же текстов говорить об искренности выдвинутых версий случившегося, то есть правдивы ли все изложенные версии?
На экспертизу были представлены тексты, в которых каждым членом коллектива излагалась собственная версия случившегося.
Гипотеза экспертного исследования состояла в следующем. Отношение любого человека к излагаемой версии какого-либо события может быть выражено по крайней мере в двух планах: 1) человек излагает собственную, полностью им созданную версию; 2) он излагает чужую версию как свою (например, позаимствовав эту версию из каких-то независимых источников). Психологически эти отношения окрашиваются в разные эмоциональные тона, так как внутреннее сознание человека принимает их по-разному. Если версию излагает участник преступления, то действительные события им, естественно, скрываются, и возникает ложная версия, которая находится в конфликте с действительной версией. Это повышает эмоциональное напряжение, что выражается в следах так называемого остаточного аффекта. Этот остаточный аффект и диагностируется с помощью используемых методов[7]. Конечно, следы аффекта могут возникать и не только в связи с участием в преступлении, а из-за индивидуально-психологических особенностей автора версии. Но, как показало исследование, среди авторов анализируемых текстов нет таких, которые бы могли быть отнесены к личностям, склонным к тем или иным психическим аномалиям, ситуативным срывам.
Результат показал, что все без исключения авторы используют придуманные версии, но излагают их по-своему. Это может быть объяснено только тем, что со времени кражи до момента изложения авторами своих версий прошло достаточно много времени для. того, чтобы все члены коллектива сформировали о них собственное представление (причем в условиях частого общения между собой). Иначе говоря, это описание практически одной коллективной версии, но разными людьми, то есть это «изложение», но не «сочинение».
Но если версию все передают одинаково, то верят в нее авторы по-разному. Малоприемлемой эта версия оказывается только для некоторых авторов. О трудности удерживания идеи версии для этих авторов говорит такая особенность речевого поведения, как выстраивание событий в строго последовательный рад (диахрония). Только диахрония (во всяком случае, это наиболее простой способ) позволяет четко контролировать событийность сообщения (версии), то есть его правильность с точки зрения автора.
Еще одна черта речевого поведения, характерная для обозначенных авторов, подтверждающая некоторую «отчужденность» содержания излагаемых версий от внутреннего сознания этих авторов: для них в большей степени, чем для остальных, характерен внутренний диалог, то есть как бы постоянное общение с внутренним собеседником, а это средство контроля за правильностью своего сообщения. При анализе индивидуально психологических особенностей личностей этих авторов обнаружились определенные подтверждения сказанному. Прежде всего это более заметная склонность у них к «застреванию» аффектов, то есть продолжительному эмоциональному переживанию стрессовых, ярко окрашенных событий. В то же время эти авторы устойчивы в настроении, а это способствует длительному «отслеживанию» событий (особенно негативных) в излагаемой версии. Наконец, они весьма коммуникабельны (общительны), склонны к установлению и поддержанию широких, хотя и неглубоких, межличностных контактов.
Вывод сводится к следующему: ответ на первый вопрос не может быть дан в категорической и однозначной форме, но косвенные свидетельства указывают на то, что некоторые лица умышленно искажают известные им факты, касающиеся произошедшего преступления.
Глава III. Атрибуция и персонификация
Автор настоящей работы глубоко убежден, что атрибуция должна основываться не только на принципе идентификации (сравнительный анализ спорного и аутентичного произведений), но и «выводить» исследователя на личность автора спорного произведения. Иными словами, атрибуция должна играть самостоятельную роль — роль научного направления — не менее существенную, чем дисциплины, традиционно «поставлявшие» методы расшифровки анонимного текста.
Академик В. В. Виноградов выделяет одиннадцать принципов атрибуции: I. Субъективные: а) субъективно-коммерческие; б) субъективно-конъюнктурные; в) субъективно-эстетические; г) субъективно-психологические; д) субъективно-идеологические. II. Объективные: а) документально-рукописные (археологические); б) исторические (биографии, введения современников и пр.); в) историко-идеологические и сопоставительно-идеологические; г) историко-стилистические (принцип избирательности индивидуально-характерных слов, выражений, конструкций); д) художественно-стилистические (закономерности и обобщения истории стилей художественной литературы); е) лингво-статистические.
До сих пор этот список вполне исчерпывал все возможные подходы к решению проблемы спорного авторства. Но как только мы поставили вопрос о выявлении существенных признаков человека-автора в созданном им тексте, становится ясным, что приведенный список не полон. В нем отсутствует принцип атрибуции, базирующийся со стороны метода — на объективных фактах, со стороны цели — на выявлении характеристик личности автора, со стороны предмета — на изучении внутренних структур текста. Понятно, что этот принцип диктует переход
От сравнения текстов к личности автора.
А. Эйнштейн как-то остроумно заметил, что Господь изощрен, но не злонамерен. В нашем случае это подтверждается следующим наблюдением.
