Несмотря на отсутствие у меня энтузиазма, Тереза повела меня на экскурсию в парк раньше, чем намечалось. Это оказалось действительно забавно. Она рассказывала все, что можно было рассказать о дорожках, кустах и лужайках и о том, какие звезды видны ночью между теми или иными ветками. Она проводила сравнение между домом и садом. Дорожки были коридорами, солнечная лужайка - гостиной, заросли кустов - чердаком, а просветы неба между ветвями - окнами. Все перемешалось.
- Бывают такие дома, - сказала она, - которые посещаются призраками Но это заколдованный дом. Его посещают добрые духи, а не злые. Вы согласны?
Она настойчиво пыталась узнать мое мнение. Я был готов согласиться со столь странной метафорой. Тереза показала мне маленький зеленый домик в дальнем конце парка. Там работал старый садовник. Его лицо с перебитым носом боксера казалось старше остального тела. Когда ом появился у своего жилища с тремя горшочками азалий в руках, Тереза представила его:
- Это Фу.
Садовник бросил рассеянный взгляд в мою сторону и, не проронив ни слова, ушел.
- Он помешан на цветах, - едва слышно прошептала она, словно посвящая меня в некую тайну. - Если бы я его послушалась, у меня повсюду были бы цветы. Но я люблю только полевые цветы без запаха, например лютики или маргаритки.
- Зачем же вы его держите?
- Это долгая история. Если когда-нибудь встретитесь с ним, не будите его, он носит цветы во сне.
"Если когда-нибудь встретитесь с ним..." - не в первый раз она употребляла это выражение. Например, я узнал, что дверь в одной из спален на первом этаже не запиралась, как бы сильно ни давили на щеколду. Чтобы ее правильно закрыть, нужно знать один секрет. "Я покажу вам как-нибудь", - сказала она. Как будто мне было суждено вернуться. Или остаться.
К часу пополудни я уже умирал от голода. Тереза это предусмотрела. Она приготовила корзинку с сандвичами, столь же твердыми, как и ее бисквиты. Эту корзинку Тереза отнесла в свою "хижину" - так она называла странную постройку в дальнем конце парка, почти полностью скрытую листвой. Вблизи хижина оказалась сложенной из старых досок, сухого тростника, железных балок, ржавых железных листов, битых кирпичей и кусков шифера; дверью служила тяжелая, изъеденная временем деревянная панель.
Внутри стоял запах сырого перегноя. Ни окон, ни какой-либо мебели, только охапка сена, заменявшая, очевидно, сиденье. Единственным предметом обстановки был очаг из четырех больших камней и старой трубы. Рядом лежало несколько поленьев. Я сел на землю, прислонившись спиной к стене. Хозяйка расположилась напротив меня и принялась медленно распаковывать свои припасы. Она была разочарована моей реакцией, моим ироническим отношением к ее заколдованному миру.
- Вы должны кое-что узнать обо мне, Тереза. - Впервые я назвал ее по имени. - Прошлое, детство - весь этот хлам имеет для меня значение не большее, чем окурок сигареты.
- Прошлое не играет никакой роли в вашей жизни?
- Слава Богу, никакой.
- Почему слава Богу?
- Я не люблю старые дома, старые сады и вообще все, что тянет назад.
- Что же вы тогда любите?
- Вопрос не в том, что люблю я, я в том, что любите вы. Вы не можете провести всю жизнь, оставаясь тенью давно исчезнувшей девочки, посещающей дом своих родителей. Когда-нибудь вы состаритесь. И одиночество будет плохим помощником... Ладно, не стоит обращать на меня внимания. Это просто моя склонность читать морали. Не принимайте всерьез.
Рискуя сломать зуб, я укусил сандвич.
- Одиночество - не такая вещь, которую можно принять или отвергнуть по своему выбору, - сказала она очень серьезно.
- Хорошо, - похвалил я. - Очень хорошо и глубоко. Передайте бутылку.
- А как у вас, у такого умного? - Ее глаза, казалось, разделились: правому я еще нравился, а левый смотрел враждебно. - На что похожа ваша жизнь?
- Моя жизнь лишена очарования, - сказал я. - Во всех смыслах этого слова.
- У вас нет никаких привязанностей?
- Есть. К жене.
- А ваша работа?
- Не стоит и гроша.
- И больше ничто вас не интересует?
- О, меня интересует многое. - Я стал перечислять. - Катание на яхте, вечеринка с приятелями, девочки, карты.
Тереза взглянула на меня с мукой. В ее глазах словно отразились все Сержи, которыми я не был.
- Но мне наплевать и на то, что меня интересует, - добавил я.
- О? - произнесла она, передавая мне наконец бутылку своим замедленным движением.
Потом она задумалась. Прошла целая вечность, прежде чем последовал очередной вопрос.
- А ваша жена, какая она?
- Чудесная, - ответил я с набитым ртом. - Это слово всегда приходит мне на ум, когда я думаю о ней. Она как бы... Видите ли, я не обладаю вашим даром сравнения. Она - пузырек в бокале шампанского.
- Вы любите все легкое, да?
- Совершенно верно. Я сам довольно тяжелый. И мне часто бывает тяжело переносить самого себя. - Говоря это, я улыбался, но потом опять заговорил серьезным тоном. - Вы не поняли, что я хотел сказать, Тереза. Или я неудачно выразился - я имею в виду мою жену. Она совсем не легкомысленная или...
- У вас есть ее фотография.
- Минуту. Я имею в виду, что она просто обладает даром облегчать мою жизнь.
- Я понимаю.
Она протянула руку, ожидая карточку. Я чувствовал, что довольно глупо показывать Терезе фотографию жены, но больше ничего не оставалось. На этом снимке, сделанном в Ибице в июне перед виллой, Ким, совершенно голая, с длинными черными волосами, ниспадавшими до пояса, стояла спиной к камере и, обернувшись, улыбалась своей боттичеллиевской улыбкой.
- Какая красивая! - сказала Тереза.
Я положил фотографию обратно в маленький прозрачный конвертик и сунул в бумажник. В разговоре наступила пауза. Тишина казалась нескончаемой. Я взглянул на часы и с удивлением обнаружил, что наступил вечер. С сандвичами я давно покончил. Должно быть, Тереза встала и разожгла огонь, потому что в очаге потрескивало. Куда-то провалился значительный отрезок времени, я тряхнул головой.
- Что случилось?
- Ничего, - сказал я, - все в порядке.
Тереза присела на корточки возле очага, глядя на языки пламени. Еще одно странное ощущение: казалось, тепло идет от нее к огню, а не наоборот. Но было и еще что-что. Ее мысли. Они как будто возникали в языках огня, некоторое время витали над ее головой, потом собирались вместе и вдруг стремительно бросались на меня. "Прижми меня к своей груди", - приказывали они. Я был в каком-то оцепенении. Казалось, в течение целого часа Тереза поворачивала ко мне свою голову. Глаза ее поблескивали, и какие-то блики играли возле губ. Еще один провал во времени. Когда сознание вернулось, я лежал с Терезой на сене. В голове звенели колокола... Медленно, медленно ее и мои губы сближались, я пил слюну, у которой был вкус рассветной росы. Губы Терезы, холодные и мягкие, едва размыкались. Мои ребра начали неистово вздыматься и опускаться. Резко оторвавшись от Терезы, я вскочил на ноги, сознавая лишь одно: надо уходить. И как можно скорее.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
