Последние слова, казалось, были произнесены с трудом, и Люс закончил свою речь рыданиями так естественно, что ему позавидовал бы любой актер. Гертлю, сжав от бессильной ярости кулаки, плакал, глядя на скорбь своего начальника. Префект был глубоко тронут горем одного из своих старых и самых верных сотрудников и поспешил успокоить его.
— Ну, мой дорогой Люс, вы плохо поняли смысл слов моего тестя: он вовсе и не собирался обвинять вас! Де Марсэ хотел только выразить общую мысль, что всякий чиновник полиции, который не заявил бы, знай он что-нибудь о событиях этой ночи, мог бы заслужить упрек в соучастии только в моральном смысле… Верьте, мой дорогой Люс, что такова была его мысль, я же, со своей стороны, не допускаю и тени сомнения в вашей корректности.
— Благодарю вас, господин префект, — отвечал Люс, печально покачав головой, — за ваше доброе желание залечить мою рану… Удар поразил меня прямо в сердце и заставил глубоко страдать! Благоволите, господин префект, теперь разрешить мне уйти со своими людьми. Так как все розыски до сих пор были безрезультатны, то мне крайне необходимо принять некоторые меры, которые могли бы способствовать обнаружению виновного.
— А вот это, — отвечал префект, протягивая ему пакет, — увеличит ваш авторитет и будет способствовать успеху всех ваших начинаний!
— Это наряд, господин префект? — спросил Люс.
— Нет, мой друг, — отвечал, улыбаясь, де Вержен, — это назначение вас начальником полиции безопасности, которое я только что подписал!
— Как, господин префект, вы удостоили!.. — вскричал Люс вне себя от радости и удивления.
— Да, несмотря на свое прежнее решение, я подумал, что такой ответственный пост не должен оставаться незанятым; кроме того, в знак своего доверия к вам я не хотел заставлять вас ждать того назначения, на которое вы имели право даже ранее этого несчастного Фроле… При его назначении чувствовалось чье-то сильное влияние, которое оказывалось ему за какие-то старые услуги; по крайней мере, я так слышал, когда сам еще не был префектом.
— И вы не ошиблись, господин префект, — прервал Люс, — председатель Кассационного суда старался отблагодарить Фроле за одну громадную услугу, которую тот оказал ему когда-то в весьма важном деле, разгадка которого была известна лишь им двоим и Жаку Лорану, прежнему начальнику полиции безопасности.
При этих словах Люс перевел свой вопросительный взгляд на де Марсэ, но старый судья и глазом не моргнул.
«Он упорно не желает признавать меня, — подумал Люс, — ну, посмотрим!» — и уже громко продолжал: — Это таинственное происшествие известно тем, кто в нем замешан, под названием «Дела о преступлении на мельнице д'Юзор». Оно было возбуждено в свое время, если память не изменяет мне, молодым судебным следователем из провинции, только что переведенным в Париж, — я не помню его имени, — который едва не лишился места и даже… жизни!
Произнося эти слова, Люс, так сказать, на лету успел заметить быстро мелькнувшую дрожь на лице старого судьи, но и только… Если де Марсэ и играл какую-нибудь роль в этой таинственной истории, то, очевидно, он хотел, чтобы эта роль была забыта и навсегда исчезла из его прошлого!.. Люс так и понял его и уже не делал более попыток в этом направлении, но остался убежденным, что он не обманулся и что старый советник Кассационного суда де Марсэ и был именно тот молодой судебный следователь де Марсэ, который тридцать лет тому назад запутался вместе с ним в деле о преступлении на мельнице д'Юзор, где оба едва не поплатились жизнью.
В то время, несмотря на разницу положений судебного следователя Сенского суда и простого полицейского надзирателя, молодые люди, которых смерть уже готова была свести в одну братскую могилу, поклялись в вечной дружбе в тот самый день, когда их спас знаменитый Жак Лоран, бывший тогда уже в отставке. С тех пор они уже не виделись, так как на другой же день после этого смелого предприятия Люс был назначен старшим приставом в Кайенну, где он оставался в течение двадцати лет, а де Марсэ уехал простым судьей в Клермон; но, в то время как наш пристав был забыт в Кайенне, де Марсэ благодаря всемогущей протекции герцога де Жерси, председателя Законодательного Корпуса и крестного отца его жены, не замедлил вернуться в Париж, где ему снова дали место судебного следователя.
Мы должны сказать, что первым делом де Марсэ было подумать о своем товарище по несчастью. Люс был моложе его на пять-шесть лет; де Марсэ едва исполнилось тридцать два года. По прибытии в Париж он поспешил к своему покровителю, чтобы ходатайствовать о судьбе бывшего полицейского надзирателя; но с первых же слов старик расхохотался прямо ему в лицо, и так как судья настаивал, говоря о благодарности, о перенесенных вместе опасностях, то герцог ему сказал:
— Дорогой мой, вы наивны, и я извиняю вас потому, что вы явились прямо из провинции. Иначе вы бы знали, что кредит председателя Законодательного Корпуса, как и всякая биржевая ценность, исчерпывается с оплатой последнего счета. В общественной жизни, мой дорогой де Марсэ, запомните это хорошенько, все имеет относительную цену и приобретается либо упорным трудом, работой, либо протекцией. Когда вы прибегаете к этому последнему способу и просите о том, что не приобретено вами первым, то было бы справедливо, если бы вы заплатили за сравнительную легкость этого способа; я просто плачу моим кредиторам, а не оказываю услуг. Вы — другое дело, так как вы — муж моей прелестной крестницы, которую злые языки называют даже моей дочерью, и потому мое влияние, протекция всецело распространяются и на вас, но только на вас; для других же никогда ничего не просите у меня.
Судебный следователь, находя разговор о крестном немного циничным, не стал разубеждать старика и кончил тем, что перестал заниматься Люсом, который, со своей стороны, охладел к нему за его молчание и прекратил всякую переписку. Им пришлось встретиться лишь тридцать лет спустя у де Вержена. Люс был уже помощником начальника полиции безопасности, зрелым мужчиной, еще полным сил, несмотря на свои пятьдесят шесть лет, а де Марсэ — уже стоящим на пороге к старости, хотя еще и бодрым. Если бы между этими двумя людьми не стояло больше ничего, кроме долгого забвения друг о друге, они могли бы, несмотря на разницу общественного положения, обменяться рукопожатием и с удовольствием поговорить о своем прошлом, за которое ни тому, ни другому нечего было краснеть, хотя пылкие мечты молодости и заставили их когда-то играть, не подозревая того, честью и покоем двух могущественных фамилий. Но со стороны де Марсэ было кое-что большее, чем просто забвение; обладая черствым сердцем и ненасытным честолюбием, он согласился при обстоятельствах, о которых мы узнаем несколько позже, на такие преступные комбинации, которые облекли семейство Люса в траур и повергли его в отчаяние и нищету.
