К началу седьмой недели слух о вашем теоретическом успехе доходит до мультимиллионеров, и все они жаждут быть официально представленными вам; на восьмой неделе эти толстосумы просто-таки умоляют вас взять их к себе на работу, а правительство единогласно принимает решение наградить медалью Наполеона от финансов, который лишь по доброте душевной удержался от того, чтобы не скупить по дешевке на корню весь Уолл-Стрит и остаток страны впридачу.
В самом начале Ньюболд ознакомил нас со своей теорией.
Он сказал:
— Тот придурок, что продал мне эту машинку, сказал, что её производительность рассчитана сорок пять тонн прессованного сена в день, а на практике, как правило, выходит сорок, потому что приходится тратить время на выемку тюка и на новую загрузку агрегата. Вычтем из этого ещё пять тонн, насчет которых этот мошенник наверняка приврал. Но даже в таком случае, мы имеем тридцать пять тонн в день. Мы скосили три тысячи акров, стало быть нам предстоит спрессовать где-то около двух с половиной или даже трех тысяч тонн, и управиться со всем этим за девяносто дней. Итак, девяносто дней — это уйма времени, но ведь и три тысячи тонн сена тоже цифра нешуточная. Этого сена должно хватить для прокорма пяти тысяч ослабленных коров в течение ста дней в условиях самой лютой зимы или летней бескормицы. Теперь вы видите, какое это имеет для нас значение?
Для него это привычный стиль изложения. Ньюболд любит порассуждать о хозяйственных делах на равных, как будто все мы одна компания, а он среди нас не более, чем просто, скажем, бригадир.
Кстати, мужик, продавший ему пресс, просветил его также на тот счет, что обвязчикам тюков обычно принято платить восемнадцать центов за тонну, рабочим, загружающим сено — по семнадцать, а погонщику — четырнадцать.
Но как раз эта часть их беседы, похоже, начисто вылетела у шефа из головы. И узнали мы об этом с большим опозданием. Босс же установил нам расценки в половину меньше общепринятых. Однако даже те гроши казались нам сказочным богатством.
Возьмем восемь центов, помножим их, скажем, на сорок тонн и в итоге получаем верных три доллара и двадцать центов в день и почти целую сотню долларов в месяц, если, конечно, работать без выходных.
А разве мы станем брать выходные? Конечно же нет! Ночью того дня никто не мог заснуть. Мы лежали на своих койках без сна и мысленно уже покупали себе новые седла, обзаводились чистопородными скакунами, выигрывали на них Кентуккийские скачки, после чего отправлялись в путешествие в Нью-Йорк и на Кубу, и вообще, наслаждались жизнью.
Даже новобранец-мальчишка не остался в стороне, выполнив и даже перевыполнив установленную ему норму. Он скакал кузнечиком от одного конца своей машинки к другому и нарезал гораздо больше проволоки, чем требовалось для бесперебойной работы. Моток проволоки стремительно разматывался, а направляющий ролик даже нагревался от трения, так споро шла работа. Мы использовали длинный проволочный прут для продольной перевязки тюка, после чего перехватывали его с обоих концов поперек при помощи двух проволок покороче. Мальчишка разошелся так, что маленькие отрезки вылетали из машинки словно сами собой. Для того же, чтобы выдать большой прут, ему приходилось поднапрячься, изо всех сил налегая на тугой рычаг. Но он ни разу не запросил пощады и проработал, не снижая темпа, до самого вечера.
В конце дня он как ни в чем не бывало подошел к боссу и весело объявил:
— Ну что, Ньюболд, тебя можно поздравить. Сегодня ты заполучил себе первоклассного работника.
— Кого же это? — не понял Ньюболд.
— Меня, — признался пацан. — Если не веришь, то взгляни вот на это!
И он указал на аккуратный штабель из проволоки, нарезанной им за день. Обычно Ньюболд не лезет за словом в карман, но только на этот раз сказать ему было нечего. Так что он просто молча развернулся и отошел, а мальчишка заполучил себе место постоянного работника и жалованье, как у взрослого, доллар в день, что по тем временам было совсем не так уж и мало.
Но тут мне придется на какое-то время оставить в покое мальчишку и вернуться к повествованию о том, что все это время происходило с прессом для сена.
Работа с вилами у стога с виду не представляла собой ничего сложного. Единственное, что требовалось от вас в этой связи, так это вооружиться ковшеобразными джексоновскими вилами и вонзить их в копну сена. Затем вы кричите: «Трогай!», после чего погонщик-крановщик хлещет вожжами лошадь, впряженную в подъемный механизм. Вся копна взмывает в воздух, зависая над специальной платформой, вы дергаете за трос, и сено валится туда, где до него может добраться работник, загружающий его непосредственно в пресс. Казалось бы, что может быть проще. У стороннего наблюдателя может сложиться впечатление, что вы просто стоите себе рядышком и откровенно бездельничаете.
Но на деле все оказалось гораздо сложнее.
Начать хотя бы с того, что вилы весили никак не меньше сорока фунтов, и весь этот вес был распределен крайне неравномерно, сосредотачиваясь в самых неудобных местах. При этом четыре длинных, изогнутых и острых, как игла, зубца, возвращаясь в исходное положение, упорно норовили впиться вам в ноги. Железяка же, приводившая в действие заслонку, оказалась снабжена острыми гранями и, похоже, была специально создана с таким расчетом, чтобы защемлять вам пальцы.
Для того, чтобы управляться с такого рода вилами необходимо обладать определенной сноровкой. С одной стороны, приходится то и дело уворачиваться от надвигающихся острых шипов механических грабель, влекомых парой норовистых мустангов. Отскочив в сторону, вы слышите крик работника, вкалывающего на загрузке пресса, и требующего от вас новой порции сена. И тут наступает время пускать в ход вилы, но делать это нужно с умом и должной осторожностью, так как если подцепить разом огромную копну, то работнику на платформе придется надрываться, чтобы разодрать её на охапки нужного размера. Если же, пожалев его, станете подавать сено почаще, но совсем уж маленькими порциями, то ничего хорошего из этого тоже не выйдет: вы лишь замучаете до полусмерти впряженную в подъемник лошадь, которой придется постоянно пятиться назад, да к тому же заставите простаивать работника, которому по доброте душевной пытались помочь. Прибавьте к этому для пущей наглядности густое облако пыли и мелкой сенной трухи, постоянно набивающейся к вам за шиворот, а также в глаза и в рот, и получите целостную и до некоторой степени реалистичную картину происходящего. Но даже это описание не идет ни в какое сравнение с жестокой реальностью, ибо никакими словами невозможно передать той гаммы чувств, что возникает в душе человека после тесного общения с прессом для сена.
