Читаем без скачивания Изгнанница Ойкумены - Генри Олди

– Что это значит? – Фрейерен нажал на «паузу».

– Совместное внимание? Ребенок не пытается привлечь внимание других к заинтересовавшему его предмету. Ни словом, ни жестом.

– А-а…

– …не пытается чем-то поделиться, – продолжила информателла. – Использует другого человека так, как будто это неодушевленный предмет. Вышеуказанные признаки проявляются в поведении ребенка постоянно. Речью фактически не владеет. Навыки опрятности слаборазвиты…

– Остановите.

Регина отпила глоток. Сжевала виноградинку, даже не пытаясь уловить букет напитка. Вкус винограда тоже остался незамеченным. Казалось, все вкусовые пупырышки разом атрофировались. Перца мне, подумала она. Черного молотого перца. Пригоршню.

– Ребенок на Ларгитасе? У бабушки?

– Нет. Два месяца назад Николас Зоммерфельд забрал сына у своей матери. Прямо с дня рождения Артура. Насколько мне известно, это сопровождалось грандиозным скандалом. Гертруда Зоммерфельд с сердечным приступом была госпитализирована. Тем не менее, Николас настоял на своем, и вывез сына с Ларгитаса.

– Куда?

– Шадруван. Николас Зоммерфельд – посол Ларгитаса на Шадруване.

– Где это?

– Дыра, – лаконично обрисовал ситуацию комиссар. – За краем Ойкумены. Насколько я в курсе, после смерти жены дипломат Зоммерфельд повел себя неадекватно. Лез, куда не просили. Грубил, кому не следует. Совал нос в медвежьи капканы. Вот и прищемили.

– Его сослали?

– Отнюдь. Его перевели с повышением. Из консулов – в послы. Говорят, прибыв к месту нового назначения, он начал пить. Или курить – я уж не знаю, чем глушат мозги на этом Шадруване. Местные отнеслись с пониманием. Во всяком случае, посол жив-здоров. И недавно воссоединился с любимым сыном, о котором и знать не хотел три долгих года.

Регине ясно представилась эта сцена. Глушь, дикари и вдребезги пьяный Ник. Малыш, которого Ник отобрал у бабушки. «Использует другого человека так, как будто это неодушевленный предмет…» Ник, зачем ты отнял сына у Гертруды? Зачем вывез ребенка с Ларгитаса? Хотел быть вместе с сыном? Или использовал его, как неодушевленный предмет, для мести матери? Болен ты, Николас Зоммерфельд, вдовый посол, или спился, или просто на ножах со всем миром – в любом случае…

– Вы озаботились билетами на Шадруван, комиссар?

– Да. Вылет послезавтра, в 16:30. Успеете собраться?

– Успею.

– Контр-адмирал ван Фрассен предупрежден. Главврач клиники – тоже. Можете не волноваться. Вот ваш билет, а вот проездная для вашей твари. Я же знаю, вы без нее никуда не полетите…

Потом они допили вино.

– Почему вы так быстро согласились? – спросил комиссар, выяснив, что посылать за второй бутылкой не надо. – Честно говоря, не ожидал.

– Вы убедительней, чем господин Костандо, – ответила Регина.

– Фредерико Костандо? Ну у вас и знакомства…

Мама как-то рассказывала мне о диспуте, случившемся в глубочайшей древности между двумя священниками, чья религия давно позабыта, и профессором анализа в Политехнической школе, основателем ларгитасской классификации наук.

Священники утверждали:

«Учение о категориях не только бесполезно, но и опасно. Оно приучает людей к пустословию. Оно заставляет думать, что люди все знают, хотя люди помнят и знают только одни слова!»

Профессор отвечал:

«Естественное распределение наук помогло бы образовать верным образом отделения Института, который хвалится совокупностью всех человеческих знаний. Естественное распределение наук помогло бы правильно разделить методическую энциклопедию. И наконец, естественное распределение наук произвело бы счастливую перемену в их преподавании…»

Победил профессор. Этот день, сказала мама, можно считать днем рождения Ларгитаса – того, каким мы его знаем сейчас. Я согласилась с ней, но позже самостоятельно нашла в архивах труды злополучных священников. Особенно мне запомнилось вот это:

«Есть знаки вполне достоверные (как, например, дыхание есть знак жизни животного) и есть знаки вероятные (как, например, бледность есть только вероятный знак беременной женщины). Большинство смелых, но безосновательных суждений происходит от того, что человек смешивает эти два вида знаков…»

Иногда мне кажется, что основательность – это умение разделять, опираясь на разум. Но смелость – это талант смешивать, опираясь на интуицию. Одно без другого ущербно.

Мама вряд ли бы со мной согласилась.

Глава вторая

Мальчик, который жжется

I

Первый этап перелета ей не запомнился. Рутина на таможне: паспорт, виза, командировочные документы. Паспорт Фриды, справки о прививках, свидетельство о контроле; разрешение на перевозку всеми видами транспорта. Фрида, в барсовой ипостаси, вела себя примерно: улеглась возле чемодана, делала вид, что дремлет. Домашняя кошка, да. Ну, большая выросла – бывает. Это хозяйка виновата!

Раскормила.

Вот когда Регина впервые возила Фриду к жениху… Слово «случка» не нравилось доктору ван Фрассен. Поэтому она объявила Фриде, что они едут играть свадьбу. Жених, значит, заждался. Фрида навострила уши, громким мявом заставила все повторить – и пришла в нездоровое возбуждение, нарезая круги по дому. Ипостаси химера меняла на каждом третьем круге.

Пришлось срочно вести любимицу на прогулку.

В космопорту Фрида была сама не своя. Ластилась и заигрывала со всеми подряд, включая лейтенанта пограничной службы. Зверюга была готова выйти замуж прямо здесь, за первого встречного. Хорошо хоть, ящерихой не оборачивалась. Лейтенант бы не оценил. С женихом Бартом – как и невеста, горалом-барсом-целофузисом – химера сошлась мгновенно. Барт, кажется, с первого раза даже не понял, что уже. В положенный срок Фрида родила четырех крепких и здоровых детенышей. Регина опасалась, как бы перенесенный Фридой в детстве «конфликт ипостасей» не оказался наследственным. Ничего, обошлось. Желающие обзавестись маленьким чудом образовали целую очередь, и Регина дотошно выбирала, в чьи руки отдать пару доставшихся ей Фридиных отпрысков. Через полтора года Барт в сопровождении хозяйки – ландшафтного дизайнера с Чейдау, колонии Ларгитаса – нанес Фриде ответный визит, осчастливив трехликую мамашу еще пятью химерками.

Следующую встречу зверей хозяйки планировали будущей зимой.

Сейчас Фрида, привыкшая к перелетам, вела себя паинькой. Это дало Регине возможность ознакомиться с материалами, залитыми Фрейреном в ее коммуникатор. Стереотипия… компульсивное поведение… коэффициент первичной социализации… Кто проводил осмотр? Ага, доктор Йохансон. Еще один посвященный в тайну «Цаган-Сара». Диагнозу Йохансона она доверяла. Гормональные нарушения… разбалансировка возбудительно-тормозных нейросетей…

А вот и снимки.

В голосфере уникома возник щекастый бутуз. Регина мимо воли задумалась, похож ли Артур на отца, каким тот был в детстве – и не вспомнила. Маленький Ник стерся из памяти. Бутуз, словно упрекая ее за это, недовольно поджимал губы. Отсутствующий взгляд карих глаз был устремлен в пространство. Ребенок видел нечто, недоступное взрослым, и зрелище полностью завладело им. Еще снимок. Артур Зоммерфельд сосредоточенно расставляет игрушки. Нет, не играет – расставляет. Идеально ровная вереница пластиковых утят и зайцев, слонов и ящеров, пупсов и солдатиков – она протянулась через полкомнаты. Игрушки стояли в строгом, недетском порядке. Сначала – самые мелкие, за ними – те, что побольше; все – лицами и мордами в одну сторону, колонной в затылок друг другу. Первые – зверюшки, за ними – куклы-человечки…

Глядя на строй, можно было не сомневаться в диагнозе.

– Уважаемые пассажиры! Наш лайнер выходит на орбиту Никеи, второй от центра планеты в звездной системе Астронга-II. Время до посадки…

В зале прибытия ее должны были встретить. Момент, когда рядом образовался субъект в мятой форме техника, Регина проморгала.

– Госпожа ван Фрассен? С прибытием на Никею.

– Спасибо.

– Я отвезу вас на чартерный космодром. Позвольте ваш багаж.

Интонации у встречающего были подстать внешности: тусклые, как засиженное мухами стекло. Фрида фыркнула и отвернулась. Техника химера не сочла достойным внимания.

– Чартерный?

– На Шадруван нет регулярных рейсов. Идемте.

Без возражений Регина отдала чемодан. Мембрана на выходе чмокнула, выпуская наружу людей и химеру. Над головами, грозя упасть и раздавить, повисло низкое небо. Оно было цвета пыльной латуни. На стоянке, отбрасывая нечеткие тени, скучала дюжина мобилей – пыльных, как небо. Вид у них был такой, словно они простояли здесь пару месяцев, забытые и никому не нужные. Поодаль замер всестихийник, похожий на акулу. Сопровождающий махнул рукой: это, мол, наш. Регина на ходу огляделась. Приземистые купола космопорта, ряд промышленных зданий. К горизонту уходит линия шоссе. Лесопосадка. Деревья напоминали разлапистые зонтики. Кроны отблескивали старым янтарем. Это смотрелось бы красиво, если б не муть, висевшая в воздухе. Из-за нее цвета смазывались, сводясь в итоге к двум: серому и грязно-желтому.