матушка, полно.
— Часто ли виделась я с тобой? — спросила Лихо, облизывая своим длинным языком, будто змеиным, морду.
— Штогод мы виделись, матушка.
— Последний раз мы у тебя видимся, Аксиния, спрашивай, что хочешь. На все ответы дадим.
— Хотела бы я знать, батюшка, что будет с внуком моим.
— Внуком?! Веди же сюда мальца, полюбуюсь я им да может и в мужья себе возьму!
— Нельзя ей детей в доме держать, корова ты синяя! Из-за таких как ты и нельзя!
Лихо лишь с голодной усмешкой осматривало чертей, те от ужаса быстро скрылись под платьем ведьмы.
— Счастья ему не будет долгого.
— Ох, батюшки, помогите ему!
— Ничем уж ему не помочь, Аксинья, в следующую зиму Лихо к нему придет.
— Приду… Ох, приду. И к чертяткам приду.
Под подолом старушки тихо взвизгнули три поросёнка.
— Помрёт он раньше тебя. Тебе вот шесть веков уже, а он на двухсотом помрёт. Сам, не сам — не вижу.
— Мо я его утяну к себе!
— Мо и утянешь, да не будет болота в его смерти.
— Моим он будет, моим… — тихо прошипело Лихо в уже почти пустое ведро лакая из него остатки.
Бабушка тихо вздохнула.
— Даже пасля смерти не будет покою ему долгого. Поплачь, старая, мо слезами твоими упьёться лихо.
— Мало их будет, гибель лёгкую не наплачет.
Аксинья заплакала, тихо, почти без слёз, а нечисть все ела и говорила, как дух её мучать будут, как съедят и внука…
***
Когда пропели первые петухи, гости выбежали из хаты, а старушка, не закрывая двери в сенях, направилась к кровати, черти уснули под столом. Ведьма скинула с себя платье, испачканное кровью и другими неприятными вещами, улеглась на перине и лишь подумала: "Устала я. Как же я устала…"
Глава шесть. Курочка закукарекала
Только пропели петухи, как глаза Ратибора открылись. Ему приснился странный сон, он помнил лишь его конец: старуха сидит на перине, а под нею три черта, они выбегают из хаты неся свою хозяйку вперед ногами. Ведьма улыбаясь гнала бесов вперед, а когда ее колкие зеленые глаза заметили ученика, лишь крикнула: "Смерть — это лишь начало!"
День как-то с самого начала не задался: когда подходил к умывальне рубаха зацепилась за что-то и порвалась на рукаве, когда мать пекла хлеб — не уследила и он пригорел. Все это как-то насторожило Марию, когда сыновья завтракали, она сказала:
— Милые мои, лучше останьтесь сегодня, от греха по дальше. Черти не весело шутят.
— Мамко, как же мне остаться? Сейчас такая пора горячая! Мне нужно косы и подковы делать, как же мне отсиживаться?
Мария замялась не зная, что ответить. Поднеся ломоть каравая ко рту, Ратибор посмотрел в угол кухни. Глаза остановились на против красного угла и пристально смотрели в черное пятно, словно сажа. Резко оно сжалось в один клубок просмоленных нитей и явило три чёртика. Они глупо смотрели на своего нового хозяина и, поразевав рты, заливаясь слезами, просили поесть, показывая копытцами то на хлеб, то на себя.
— Ох, не знаю я, не знаю… Сегодня еще курочка наша, черная, прокукарекала получше петуха, я так спужалась, когда услыхала.
Богомил нежно смотрел на мать, ему была приятна ее забота, Младший, жуя хлеб, пытался ее успокоить:
— Полно, мамко, все будет хорошо, а то что курица закукарекала — так это ты с просонку соседского петуха перепутала. Он мо перепрыгнул забор к нашим курачкам, там же у баб Зины второй есть, а он такой дюжий! Во чернявый и перепрынул к нам.
Старушка тихо выдохнула.
— И вправду, чего это я? — она щедро улыбнулась, — Простите, хлопцы, сами знаете бабье сердце оно такое, лишь бы попереживать и поплакать!
Мария провела своих сыновей и пошла за водой, чтобы убраться в хате. Старший пошел с добрыми мыслями к кузнецу, размышляя о том, как будет свататься к его дочери, когда наберется смелости, но слегка пригорюнился: "Ох, Софа, будешь ли ты моею? Ведь ты так красива, а я? А я не особо… Девки говорят: “Рожа як карыто". А я виноват, что у меня рожа такая…? Но ей кажется и нравится эта рожа, вось смущается как гляну на нее, а щечки то — рябина красная!", — вспоминая лицо любимой он сам покраснел, а в груди стало как-то тепло и тесно, — И пусть корыто, а не рожа — зато какой я сильный! Гляньте, курвы, какая спина у меня широкая, как меха кузнечные! А кулаки тяжелей плуга будут! — парень улыбнулся, заметя в окне хаты Софию, и зашел в кузню.
Когда же вышел Ратибор — он направился к дому ведьмы — с куском хлеба, за ним сразу же последовал клубок, оставляя за собой черный след на снегу.
— Хозяин, дай хлеба!
— Не будь так суров, хозяин!
— Покорми нас, будь милостив!
— Цыц! Вы мне рубашку порвали, хлеб испоганили!
— Не со зла мы, батенька, от горя!
— Померла наша матушка!
— Оставила сироток!
— Сами ее унесли.
— Такой приказ был!
— Мы не хотели, а надо было!
— Час ей настал, и так много пожила мамка наша.
— Если скажу, то и меня унесете?
— Снесем и тебя, батюшка!
— Чего ж не снести? Снесем!
— В самую тьму снесем!
Вот и показалась изба ведьмы. Дверь была нараспашку, словно ее кто-то выбил пока убегал, ветер немного раскачивал ее на старых петлях. Ратибор кинул обгоревшую корку чертям, те радостно захрюкали, а сам вошел в дом. В сенях, да и по всему дому, было много разных следов: некоторые словно в грязи, некоторые мокрые, а некоторые трехпалые с когтями.
"Веселый шабаш был"
— Нам не весело было, батенька!
— Дюже не весело!
— Нас съесть хотели!
— Хай бы и съели, тишей было б
Он направился в спальню. Кровать стояла без перины, но на деревянном каркасе лежало множество книг.
— Это вам, батенька!
— Для ведав!
— Чтоб знали и понимали усе!
Переложив книги на кухонный стол, местами заляпанный кровью, парень присел.
— Батенька, разреши умыться нам!
— Дюже грязные мы!
— А вонючие!
— Умойтесь, хоть топитесь.
Весело смеясь, три чёртика залезли в хозяйскую умывальню, со стоячей водой, и начали весело плескаться, когда семейство вылезло их было не узнать. Когда-то черные бесы стали белыми, как листья ромашки, пяточки их были розовые, как вымя, а рожки желтые, как у коз.
— Теперича готовы нести службу!
— За доброту твою хозяин верно послужим!
— Только не гони нас, а расти, как сынков своих…
Ратибор вздохнул, ему почему-то так стало жалко этих баламутов, которые словно дети смотрели
