Уитни, смотревшая словно зачарованная в беззаботно-красивое улыбающееся лицо, совершила последнюю, самую ужасную ошибку: порывисто приподнявшись на цыпочки, она обняла его и припала в страстном поцелуе к уголку его губ. Выругавшись себе под нос, молодой человек оторвал от себя руки девочки и с силой отстранил ее. Слезы отвращения к себе наполнили глаза Уитни.
– Простите… Пол… Я… мне не следовало делать этого.
– Не следовало, – согласился он и, опустив руку в карман, вытащил маленькую коробочку, которую бесцеремонно сунул в руки девочки.
– Я привез вам прощальный подарок. Голова Уитни закружилась от счастья.
– Правда?!
Дрожащими пальцами она приоткрыла крышку и в безмолвном изумлении уставилась на маленький кулон – камею, свисавшую с тонкой золотой цепочки.
– О, Пол, – шепнула она, сияя глазами, – это самый прекрасный, самый великолепный… я буду всегда хранить его.
– Это сувенир на память, – осторожно пояснил Пол. – Ничего больше.
Но Уитни, едва слыша его, с благоговением коснулась кулона.
– Вы сами выбрали его для меня?
Пол нерешительно нахмурился. Этим утром он отправился в городок, чтобы купить изящную дорогую безделушку для Элизабет. И пока он был в ювелирной лавке, владелец со смехом заметил, что теперь, с отъездом мисс Стоун во Францию, мистер Севарин, вероятно, отпразднует грядущую свободу. По правде говоря, Пол втайне был совершенно того же мнения и лишь поэтому попросил хозяина подыскать что-нибудь подходящее для пятнадцатилетней девочки. До того момента, как Уитни открыла коробочку, он не имел ни малейшего понятия о том, что лежит внутри. Но какой смысл говорить об этом Уитни? Если повезет, то дядя с теткой сумеют найти какого-нибудь простака-француза, который женится на Уитни, предпочтительно покорного, сговорчивого человека, который не будет жаловаться на сумасбродные выходки жены.
Повинуясь какому-то странному порыву. Пол потянулся было к Уитни, желая убедить ее воспользоваться всеми возможностями, которые открывает перед ней столичная жизнь, но вместо этого сверхчеловеческим усилием воли сдержался.
– Да, я выбрал это сам – подарок от друга, – пробормотал он наконец.
– Но я не хочу быть всего лишь вашим другом, – выпалила Уитни, стараясь взять себя в руки. – Нет… вы правы… я рада быть другом… пока… – вздохнула она.
– В таком случае, – лукаво усмехнулся он, – думаю, друзьям вполне позволено обменяться прощальным поцелуем.
Уитни с ослепительной улыбкой радостного изумления зажмурилась и сжала губы, но его рот лишь слегка коснулся ее щеки. Когда она открыла глаза, Пол уже подходил к дому.
– Пол Севарин, – прошептала она с мрачной решимостью, – вот увидишь, я совершенно изменюсь, а когда вернусь, ты обязательно женишься на мне.
Пока почтовый пароход переваливался и подпрыгивал на бурных волнах Ла-Манша, Уитни стояла у поручня, устремив взгляд на удалявшиеся берега Англии. Ветер набросился на ее широкополую шляпу, пытаясь развязать ленты, разметать волосы по лицу. Она смотрела на родную землю, пытаясь представить, как все будет, когда она снова пересечет пролив на обратном пути. Конечно, известие о ее возвращении немедленно появится в газетах:
«Мисс Уитни Стоун, признанная красавица и королева Парижа, возвращается в родную Англию».
Слабая улыбка тронула губы Уитни. Королева Парижа…
Девушка откинула непокорные локоны со лба, заправила их под тулью детской шляпки и решительно повернулась спиной к Англии.
Погода, казалось, сразу улучшилась, как только она подошла к противоположному борту, чтобы взглянуть в направлении Франции. Туда, где ее ждало неизвестное будущее.
Глава 3
Франция, 1816 – 1820 годы
Парижский дом лорда и леди Джилберт, возвышавшийся за витыми железными воротами, производил впечатление величественного, хотя и не слишком сурового здания. Огромные окна-эркеры пропускали много света и тепла в просторные комнаты, рисунки пастелью придавали вид безупречной элегантности всему: от гостиных до спален на втором этаже.
– А это твои комнаты, дорогая, – объявила Энн, открывая дверь в покои, полы которых были покрыты светло-голубыми коврами.
Уитни застыла на пороге, жадно оглядывая великолепное покрывало белого атласа с узором из розовых и голубых орхидей на кровати. Изящный диванчик-канапе был покрыт тканью в тон. Почти прозрачные фарфоровые вазы были наполнены цветами тех же оттенков, голубого и розового.
Уитни скрепя сердце повернулась к тетке.
– Я бы чувствовала себя гораздо лучше, – с сожалением пробормотала она, – если бы вы нашли для меня другую комнату, не такую… скажем, не такую изысканную. – И заметив изумленное лицо тетки, пояснила: – Дома каждый бы сказал вам, что мне стоит лишь пройти мимо чего-нибудь хрупкого, как это что-то мгновенно летит на пол.
Энн повернулась к слуге, сгибавшемуся под тяжестью сундука Уитни.
– Сюда, – сказала она, повелительно кивнув по направлению к великолепной голубой комнате.
– Потом не говорите, что я вас не предупредила, – вздохнула Уитни, снимая шляпку и осторожно присаживаясь на канапе. Жизнь в Париже, решила она, обещает быть восхитительной.
Нашествие визитеров началось три дня спустя, ровно в половине двенадцатого, с прибытия личной модистки Энн, сопровождаемой тремя улыбающимися портнихами, беспрестанно болтающими о фасонах и тканях. Уитни была обмерена неоднократно и с головы до ног, пока у нее не осталось сил держаться на ногах. Но полчаса спустя девушке пришлось шагать из угла в угол с книгой на голове под критическим взглядом пухленькой женщины, которой тетя Энн доверила трудную задачу обучения Уитни некоему весьма туманному для последней предмету, называемому «этикетом».
– Я безобразно неуклюжа, мадам Фруссар, – смущенно краснея, пояснила Уитни, как только книга свалилась на пол в третий раз.
– Вовсе нет, – запротестовала мадам Фруссар, покачивая тщательно причесанной седовласой головкой. – Мадемуазель Стоун обладает природной грацией и превосходной осанкой. Но мадемуазель должна отучиться ходить так, словно участвует в скачках вместо лошади.
Учитель танцев, прибывший сразу после отъезда мадам Фруссар, закружил Уитни в воображаемом вальсе и вынес приговор:
– Вовсе не так безнадежна. Необходима лишь практика.
Наставник французского, появившийся, пятичасовому чаю, коротко объявил:
– Она может и меня многому поучить, леди Джилберт.
Несколько месяцев подряд мадам Фруссар приезжала пять раз в неделю на два часа, посвящая Уитни в тонкости этикета. Под ее неусыпным, неустанным наблюдением Уитни старалась, как могла, познать то, что помогло бы ей завоевать расположение Пола.
