Гальдеру были понятны стратегические и оперативные замыслы операции «Блау». Поначалу план предусматривал операцию, состоящую из трех этапов. На первом этапе немецким войскам предстояло уничтожить советские армии, обороняющие Воронеж на реке Дон. На втором этапе — продвинуться на юго-восток вдоль южного берега Дона до Миллерово и приступить к окружению советских войск на востоке Донецкого бассейна, или Донбасса. И наконец, на третьем этапе намечался захват Ростова, излучины Дона и самое главное — Сталинграда на Волге. После падения Сталинграда директива предписывала немецким войскам двинуться в сторону Кавказа, но не указывала характер этого продвижения. Операция «Блау» была построена на предположении, что части Красной армии будут неоднократно окружены и уничтожены. К 25 июля стало ясно, что этого не произошло и не произойдет.
В Винницком штабе поняли и то, что успехи немецких армий взбудоражили и воодушевили Гитлера. Последствием горячих споров в штабе ОКХ и новом штабе фюрера стало изменение прежних и издание новых приказов. По мнению Гитлера, эти приказы учитывали новые возможности, но Гальдер и многие другие немецкие военачальники считали, что таким образом искажался первоначальный замысел, перспективы и, вероятно, исход операции «Блау» в целом. Наиболее значительной стала директива № 45, просто озаглавленная «О продолжении операции „Брауншвейг“ [„Блау“]» (5). Полагая, что основная цель операции «Блау» — «окончательное уничтожение советских оборонительных сил» — уже достигнута, директива требовала, чтобы четвертый этап «Блау» — наступательная операция на Кавказ под кодовым названием «Эдельвейс» — проводилась одновременно со штурмом Сталинграда.
События, которые Гитлеру казались счастливым стечением обстоятельств и неслыханной удачей, Гальдер и Генштаб воспринимали как плохое предзнаменование. Вместо того чтобы сосредоточить крупные наступательные силы недавно созданных групп армий «А» и «Б» на подступах к Сталинграду, согласно первоначальному плану, Гитлер приказал обеим группам армий одновременно выступить на штурм Сталинграда и двинуться на Кавказ по двум расходящимся направлениям. Когда 6-я армия столкнулась с проблемами снабжения тыла, авангард группы армий «Б» двинулся на Сталинград, а Гитлер досадовал на медлительность войск, Гальдер «в своем дневнике признал, что ошибки, по поводу которых брюзжал и ворчал фюрер, вызваны приказами самого фюрера» (6).
Однако события, разворачивавшиеся в конце июля, и решения, принятые немецкой ставкой в Виннице и штабами действующих армий, вызывали лишь легкое беспокойство, поскольку наблюдались в контексте оправданных надежд и эффектных военных побед. А на расстоянии тысячи миль, в Москве, противник Гитлера, Сталин, гораздо более здраво оценивал перспективы.
Остановить немецкий натиск: ни шагу назад!
Ставка Верховного Главнокомандующего (ВГК), Москва, Кремль, 28 июля 1942 года
Верховный был разгневан. Целое десятилетие интриг и безжалостного уничтожения внутренних политических противников, столь же долгий период переговоров с коварными лидерами зарубежных стран и даже год унизительных военных поражений в войне с самым, казалось бы, понятным и предсказуемым из глав европейских государств не подготовили Иосифа Виссарионовича Сталина к позору, которым покрыла себя его армия минувшей весной и летом. Гитлер предал его в июне 1941 года, приведя в исполнение план «Барбаросса», и даже сознание того, что в 1942 году Сталин сам мог бы развя-шть войну против Гитлера, не смягчало стойкой ненависти к порывистому немцу, который, как нехотя признавал Сталин, удивительно похож на него самого. После этого вероломного нападения Советская армия понесла огромные потери, лишилась обширных территорий и возможности выиграть время, подтянуть силы, остановить наступление немецких войск и переманить удачу на свою сторону. В конце концов, думал Сталин, импульсивность доведет Гитлера и его армию до поражения.
К концу 1941 года обессилевшая немецкая армия, подгоняемая нетерпением фюрера, очутилась на подступах к Ленинграду, Москве и Ростову. Но многочисленные советские резервные войска под командованием несгибаемых и безжалостных военачальников остановили немецкое наступление и чуть было не превратили тактические и оперативные победы в стратегический разгром немцев. Вспоминая, какой близкой казалась окончательная победа, Сталин едва заметно пожимал плечами. «Как могло случиться, — думал он, — что за зимними победами весной и летом последовали наши новые, катастрофические поражения? Что было упущено? Кого винить? Может, следовало прислушаться к тем, кто советовал мне выждать время, укрепить оборону, дождаться немецкого наступления, а потом отразить его и нанести свой удар? Неужели надо было внимательнее слушать Жукова, Шапошникова, Василевского и остальных?»
Склонность к самоанализу была несвойственна Сталину. Он считал, что слишком глубокие размышления, вопросы и сомнения идут во вред чутью, силе воли и способности добиваться своего. Отмахнувшись от минутного приступа слабости, попыхивая неизменной трубкой, он принялся отвечать на собственные вопросы. «Нет! Я был прав. Хотя немцы атаковали не там, где мы ждали, и наступление маршала Тимошенко на юге провалилось, — размышлял он, — нетерпеливость Гитлера вновь лает о себе знать. Он избрал путь, ведущий лишь к чрезмерному перенапряжению и рассредоточению войск и поражению.
Оно может произойти на Дону, на Кавказе, под Москвой, или на всех трех участках фронта сразу. Ясно одно: победит упорная и решительная Красная армия. Ее триумф — всего лишь вопрос времени».
Покончив с размышлениями, Сталин перевел взгляд на проект приказа № 227, лежащий на столе, и в особенности на конец абзаца, который прямо-таки бросался в глаза и вошел в историю в виде лозунга: «Ни шагу назад! Таким теперь должен быть наш главный призыв» (7). Неумолимо-мелкий шрифт подчеркивал дерзость лозунга, характерную для суровой диктатуры Сталина, придавал дополнительный смысл ныне знаменитому призыву. А если лозунг не подействует, поможет рас — стрельная команда, кнут из поговорки, штрафбаты и прочие соответствующие меры. «Если не считать размышлений, — мелькнуло в голове у Сталина, — формы я еще не потерял». [2]
Сталин подписал приказ, вызвал своего секретаря А.Н. Поскребышева, поручил передать приказ Генштабу и повернулся к висящей на стене огромной карте, синие и красные стрелки на которой безмолвно свидетельствовали о ходе войны. Взгляд главнокомандующего заскользил по карте к югу России, через Донбасс, по Дону и на Кавказ. Жирные синие стрелки, нанесенные на карту прошлым утром усердными молодыми офицерами штаба, были нацелены на Дон близ Ростова и на Калач к западу от Сталинграда. Сталин быстро посмотрел вверх, на север, где линия фронта со стороны противника образовывала гигантский выступ к Москве от Ржева и Вязьмы. Это гротескное и грозное наследие злополучных зимних сражений минувшего года безмолвствовало — длинная синяя черта, которой противостояли многочисленные красные линии обороны у концентрических красных кругов, обозначающих Московскую зону обороны. Вглядываясь в карту, Сталин с горечью вспоминал, что именно отсюда, с этого зловещего выступа, прошлым летом были направлены все стрелы немецких наступлений. Но, несмотря на последовавшие поражения на юге, Сталин утешался мыслью, что зимний разгром немцев под Москвой, по крайней мере, помешал Гитлеру предпринять очередную попытку штурма советской столицы.
«А теперь, — думал Сталин, снова переводя взгляд на юг, на берега Дона, — пора увенчать славой и доблестью не только Москву, но и другой советский город, навсегда запечатлеть в памяти немцев его название как символ поражения». Сталин был убежден, что судьба, порождение суровых географических реалий и неумолимого продвижения жирных синих стрелок на восток, к Дону, остановит выбор на городе, названном в его честь. Напротив синей стрелки кто-то из офицеров советского Генштаба аккуратно вывел красными[3] буквами «6-я армия».
Гром с севера
Штаб Калининского фронта, к. востоку от Ржева, 23 августа 1942 года
Командующий Калининским фронтом генерал-полковник Иван Степанович Конев знал, что внимание всего мира приковано к битве титанов под Сталинградом, и негодовал по этому поводу. Вот уже более трех недель он пытался изменить эту жестокую реальность. Упорно, с явным намерением отвлечь немцев и оттянуть войска из сталинградского сектора, с 1 августа его соединения совместно с армиями Западного фронта на правом фланге испытывали на прочность оборону 9-й немецкой армии на подступах к Ржеву. Мысль о подобной атаке пришла в голову генералу армии Г. К. Жукову, командующему Западным фронтом, и, к вящей досаде Конева в ходе этой операции войска Жукова покрыли себя величайшей славой. Кроме Конева, мало кто знал истинные намерения Жукова. Остывая после неудачных попыток уничтожить немецкую группу армий «Центр» под Москвой зимой 1941 года и одержать победу над немецкими войсками на московском направлении весной и летом 1942 года, Жуков старался выиграть время, а между тем немецкие армии захватывали юг России. Теперь же, в августе, Жуков вновь внедрял свою «северную стратегию», призванную сокрушить немецкую группу армий «Центр» раз и навсегда. Месяцем раньше он предпринял неудачное наступление налевом крыле Западного фронта к северу от Брянска, однако оно почти не причинило ущерба противнику и не привлекло внимания немецкого верховного командования. Жуков решил в новой атаке подо Ржевом добиться большего и сдержал слово (8).
