Читаем без скачивания Тщета, или крушение «Титана» - Морган Робертсон

Все это случилось за минуту, но в эту минуту он сделался калекой на всю жизнь. Ибо восстановить раздробленные кости его сникшей руки, вернуть на место сломанные ребра — почти безнадежная задача даже для лучших хирургов в условиях больничных покоев. А он был на плавучем ледяном острове, где температура близилась к точке замерзания, лишенный элементарных средств помощи.

Страдая от боли, он направился к крохотной бело-красной кучке и, хотя наклон стоил ему большого мучения, он поднял ее здоровой рукой. Девочка истекала кровью из-за четырех страшных, кровоточащих царапин, шедших наискось через спину от правого плеча. Но он осмотрел ее и убедился, что мягкие и податливые кости целы, и что сознание она потеряла после удара о лед головой, отчего на маленьком лбу выступила крупная шишка.

В силу здравого смысла, первую помощь следовало оказать ему самому; поэтому, завернув девочку в свою куртку, он положил ее в свое укрытие и сделал из брезентового обрезка петлю для своей раненой руки. Затем, применяя нож, пальцы и зубы, он частично снял медвежью шкуру — вынужденный то и дело останавливаться во избежание обморока от боли — и вырезал из теплого, но не очень толстого, слоя жира широкую пластину, которую, после обмывания ран в ближайшей луже, он плотно прикрепил к спине девочки, употребив для перевязки разорванную пижаму.

Он отрезал фланелевую подкладку своей куртки, сделав из ее рукавной части брюки для маленьких ног, удвоив за счет лишней длины материал на голенях и завязав эти места канатными прядями от слаблиня. Туловищную часть подкладки он обернул вокруг ее пояса вместе с руками, а поверх всего этого он перекрестными витками брезентовых лент зашнуровал напоминающий мумию сверток, почти так же, как матрос крепит защитную обмотку раздвоенной части швартового троса. В итоге получилось нечто возмутительное для любой матери, случись ей это увидеть. Но он был только мужчиной, страдавшим душевно и физически.

Ко времени окончания его работы к девочке вернулось сознание, и она, жалуясь, подала слабый стонущий плач. Но внимание только к ней для него было чревато окоченением от холода и боли. Там было много чистой талой воды, собравшейся в лужи. Медведя можно было есть, но им нужен был огонь, чтобы готовить эту пищу, хранить их тепло, сдерживать в сердцах приступы отчаяния, а также для дымового сигнала проходящим кораблям.

Нуждаясь в стимулянте, он беспечно отпил из бутылки, предполагая, возможно справедливо, что обычный наркотик не способен овладеть им в его нынешнем состоянии. После этого он рассмотрел обломки кораблекрушения — множество деревянного горючего материала. В середине этой груды находилась стальная шлюпка с опалубкой над ее герметичными концами, теперь согнутая пополам и лежащая на боку. Достаточно было укрыть брезентом одну ее половину и развести маленький очаг в другой, чтобы при должном умении здесь образовалось более теплое и лучшее убежище, нежели под мостиком. Моряк без спичек — аномалия. Он настрогал стружек, развел огонь, повесил брезент и принес девочку, жалобно просящую воды.

Он нашел оловянную кружку — наверное, оставленную в протекавшей шлюпке раньше, чем та была последний раз поднята на шлюпбалке — и напоил девочку, добавив в воду несколько капель виски. Затем он приготовил завтрак. Отрезав кусок мяса от задней части медвежьей туши, он достаточно поджарил его на конце лучины и получил приятную на вкус пищу. Чтобы девочка могла есть, ей следовало освободить руки — и он сделал это, пожертвовав для защиты их от холода левый рукав своей рубашки. Такая перемена и пища остановили ненадолго плач, и он лег в теплую шлюпку рядом с ней. Виски закончились прежде окончания дня, и он бредил в лихорадке, в то время как ребенку стало несколько лучше.

Глава 9

Бредовое состояние длилось три дня, включая периоды ясного сознания, когда он поддерживал огонь, готовил медвежье мясо, а также кормил девочку и перевязывал детские раны. Страдал он чрезвычайно. Рука, источник пульсирующей боли, раздулась вдвое от естественного размера, а бок постоянно мешал дышать полной грудью. То, что он не обращал внимания боль, объяснялось либо его стойким, вопреки долгому разгулу, организмом, либо некой анти-лихорадочной особенностью медвежьего мяса, или же исход битвы решили закончившиеся виски. Вечером третьего дня он снова разжег огонь последней спичкой и глянул на темнеющий горизонт вокруг него — в ясном сознании, но ослабевший телом и умом.

Если бы тем временем появился парус, он не осознал бы этого, да и не было теперь паруса. Слишком слабый для лазания по склону, он вернулся к шлюпке, где теперь спала девочка, обессиленная бесплодным плачем. Его нехитрая, но довольно смелая манера укутывания, имевшая целью спасение девочки от холода, оказала главную помощь в закрытии ее ран. Ведь тем самым ребенок оставался неподвижным, хотя и ценой лишних страданий. Он быстро глянул на бледное, со следами слез личико с челкой из перепутанных кудрей поверх укутывающей ее парусины и, болезненно наклонившись, нежно ее поцеловал. Но поцелуй разбудил ее, и она стала криком звать свою мать. Он не мог успокоить ее, даже не пытался сделать это. Всем своим сердцем беззвучно прокляв судьбу, он оставил ее, и сел на обломки на небольшом расстоянии.

«Мы, скорее всего, пойдем на поправку», мрачно размышлял он, «если огонь не затухнет. Что будет потом? Мы протянем не дольше айсберга, и не много дольше медведя. Мы должны быть удалены от корабельных маршрутов — мы прошли девятьсот миль перед столкновением. Течение приближается к туманному поясу там — примерно к западо-юго-западу — но это поверхность воды. На глубине тоже есть течения. Тумана нет, и мы должны быть в южной части этого пояса — между Путями. Они, я думаю, направят свои шлюпки по следующему Пути — эти алчные подлецы. Будь они прокляты, если они утопили корабль. Будь они прокляты, с их водонепроницаемыми отсеками и их отчетами наблюдателей. Двадцать четыре шлюпки на три тысячи человек — принайтованных шлюпочными найтовыми — тридцать человек для их обслуживания, и ни одного топора на шлюпочной палубе или охотничьего ножа у матроса. Могла ли она спастись? Если они спустили ту шлюпку, они могли взять ее с лестницы; и помощник знал, что у я был с ее дочерью — он мог сказать ей об этом. Ее имя тоже должно быть Мира; ее голос я слышал в том сне. Это была марихуана. Зачем они одурманивали меня? Но те виски были добрыми. Теперь все кончено, если я не пристану к берегу — пристану ли?»

Над звездным скоплением слева от него взошла луна, разливая по ледяному берегу пепельно-серый свет, искрящийся тысячами точек на водопадах, потоках, подернутых рябью лужах, отбрасывая в черную тень каналы и лощины, и порождая в нем, несмотря на причудливую красоту этой сцены, убийственное чувство одиночества — или ничтожества. Невероятное отчаяние, охватившее его, казалось намного важнее его самого, со всеми его надеждами, планами и страхами его жизни. Девочка выплакалась и снова уснула, а он ходил по льду туда и сюда.

«Там высоко», задумчиво сказал он, смотря в небо, где несколько звезд едва светились в лунном потоке. «Там высоко — неизвестно, где именно — но где-то очень высоко, есть христианский Рай. Там высоко есть их добрый Бог — по воле которого дочь Миры находится здесь — их добрый Бог, воспринятый ими от дикого и кровожадного народа, который его выдумал. Под нами — опять где-то — находится их ад с их дьяволом, придуманным ими самими. Из этого следует наш выбор между раем и адом. Это не так — не так. Великая загадка не разгадана — человеческий дух остается беспомощным на этом пути. Этот мир, или его состояния, был сотворен вовсе не добрым и сострадательным Богом. Из чего бы ни исходили тайные для нас причины мироздания, бесспорно доказано то, что столь ценные для нас сострадание, доброта и справедливость исключены из плана высшей организации. Но утверждают, что вера в эти ценности питает все земные религии. Так ли это? Или же влияет трусливый человеческий страх перед неведомым, из-за которого дикарка бросает крокодилу своего ребенка, из-за которого цивилизованный человек вынужден содержать церкви. Вот из-за чего, из века в век, благоденствуют толпы прорицателей, знахарей, священников и церковников — всех, живущих за счет упований и страхов, ими же и возбужденных.

«И миллионы молятся, утверждая, что получают на это ответ. Получают ли? Разве когда-либо мольба, устремленная озабоченным человечеством к небесам, вызвала отклик, или даже была услышана? Сомнительно. Люди вымаливают себе дождь и солнечный свет, которые появляются вовремя. Люди вымаливают себе здоровье и успех, но то и другое естественные спутники жизни. Это не доказательство. Но они свидетельствуют исполнение своего духа знанием того, что они услышаны и тотчас же умиротворены. Чем не психологический эксперимент? Не будут ли они так же умиротворены, если повторят таблицу умножения или перечислят все румбы компаса?»