нет, да и хер с ним, прости Господи!
— Ловко!
— Как сказано в том страшном предсказании —…и тогда я пошлю на землю голод, но не голод хлеба, а голод слышать слово Господа. И будут скитаться из края в край, от моря до моря, от севера к югу, но так и не найдут его. Ну, ты то молодой ещё — тебе это — горох об стену. Лови птицу удачу за хвост. Значит, пять литров возьмешь? Может шесть?
— Три.
— Ну, пошли.
Бекас снял со спины рюкзак, прислонил его к стене у входа, СВД взял с собой.
Егорыч пропустил в двери Бекаса вперед.
— Слова Господа, говоришь?
— Не я — писание говорит.
— Не найдут? Так сам говоришь — и хер бы с ним.
— Святы Боже помилуй нас грешных!
Егорыч перекрестился.
— Мне бы ртути литров сто найти и шабаш! — сказал Бекас.
— Ну, ну. У нас вот молоко только имеется. Где жизнь, там и надежда. Сюда вот пройди, пока — у нас тут вроде кухни-столовой второй образовалось. Обожди — я мигом.
— Чай есть у меня с собой — кинул уже в спину удаляющемуся Егорычу Бекас, — Хороший чай — «со слоном». Заварим что ль?
— Это можно! — услышал Бекас голос удалявшегося протодьякона.
— А бабы то где твои? — громко спросил Бекас.
Но Егорыч его уже не слышал. Бекас сходил на улицу к рюкзаку и забрал пачку чая «со слоном». Вернулся.
Он сел за стол, стоявший впритык к окну с ситцевыми занавесками, провел ладонью по гладкой клеёнке стола с ярким рисунком, состоявшим из множественных, рассыпанных и так, и сяк, и верх тормашками зеленых крокодилов с гармошкой и обезьянок с большими ушами. Что-то смутное из детства всплыло из памяти, что-то доброе.
Он заметил в углу ярко-красную ткань. Подошел, развернул ее— толстая, бархатная, мягкая на ощупь. Прочитал:
— Переходящее знамя. Победителю в социалистическом соревновании.
Поверх надписи был вышиты золотыми нитями два профиля. Одного из них, который — Ленин, Бекас узнал, а второго с большой бородой нет.
«Борода, как у мужика с упаковки индийского чая. Большая и наверняка тоже чёрная» — подумал Бекас.
На стене, прямо над знаменем висела обложка журнала «Огонёк», на ней репродукция — конный рыцарь разил змея копьем.
— Шестое мая — день Георгия Победоносца — прочитал Бекас.
«Гляди-ка ты — одни победители. Ни одного лузера» — подумал Бекас.
Вдруг за спиной он услышал:
— Ты убил!
Бекас вздрогнул и обернулся.
В дверях стояла Ленка-Дурочка, вполоборота, прячась за дверной косяк. Всегда приветливая к Бекасу, она пристально и зло смотрела на него не мигающими глазами. Бекас опешил.
— Ты убил! — повторила она.
— Ты чего это? — вскинул брови Бекас, не понимая происходящего
— Я знаю — это ты убил.
— Ленка, да чего?
За ее спиной появился Егорыч с полиэтиленовым пакетом в руках, через который просвечивало белое молоко. Егорыч заметив неладное, ласково провел Ленке-Дурочке по плечу.
— Солнышко, как ты?
Ленка-Дурочка резко дернула плечом.
— Я знаю — это он убил!
— Ох, ты ж святы Боже, посети и исцели немощи наши. Ты ступай, Солнышко. Ступай пока.
Ленка-Дурочка скрылась за косяком. Бекас слышал ее быстрые удаляющиеся шаги.
— Чего это её опять штормит не по-детски?
Бекас постучал пальцем себе по голове.
Егорыч положил пакет с молоком на середину стола, сел напротив Бекаса. Пакет с молоком распластался по столу, поверх крокодилов с гармошками и ушастых обезьян.
— Да вот понимаешь напасть…, такая понимаешь, напасть… — начал Егорыч и осекся. По всему было видно, что не хотел говорить.
— Деньги попозже занесу. Сейчас нету с собой. — сказал Бекас.
— Добро.
Они помолчали, какое-то время и Егорыч продолжил:
— Нашла в поле, понимаешь, воробья дохлого. Весь день плакала. Убили, убили воробышка! — ревела в весь голос пол дня. И так и сяк я её утешить пытался. Ни-че-го. Она мне: надо…, говорит, святая душа, воробышка похоронить с молитвой об усопших за упокой, чтоб Боженька его душу принял. Можешь себе такое представить? Я ей про то, что так не положено, чтоб воробья отпевали наподобие усопшего христианина, а она в слёзы. Говорит — тогда птичка в рай не попадет. Плачет и всё. Что ты будешь делать! Я ей тогда про то, что не по сану мне. Плачет, просит. Ну, что ты делать будешь! Взял я грех на душу, прости Господи! Думаю, чего уж там, и так всё вокруг у нас верх дном идет, верх ногами всё и когда выправится, да и выправится ли, не видать. Ну, а Бог то простит. Так и вышло, Бекас — не то чтоб по канону мы воробья хоронили, а прочел, понимаешь, часть малую специального чина для некрещённых младенцев. А что было делать? Такие дела наши, Бекас. Эхе-хе…
Егорыч побарабанил пальцами по столу, в тишине.
— Меня наверно и так, не похоронят. — сказал Бекас, вставая, забирая молоко со стола, — Жаль меня не было с вами. Я бы и торжественный салют троекратный ему исполнил, как маршалу авиации.
Егорыч остался сидеть, глядя перед собой прямо на пачку чая. Чай индийский. Первый сорт. Бородатый мужик в чалме погонял палкой синего слона мимо восточных минаретов.
— Бросил бы ты это всё, Бекас! Молодой — жить да жить тебе! Сгубит тебя Зона. Скольких уже сгубила. Молодой же ещё, а?
Бекас закинул СВД на плечо, взял пакет с молоком, двинулся к выходу.
— Прорвёмся! — сказал он на ходу.
— Подался бы вон, хоть в Москву. Там жизнь другая, люди говорят. Голова, руки есть. Чего тебе ещё?
— Люди говорят? Люди говорят, что кур доят. Не-е-е. В Москве — «красные». Мне там душно будет среди них. Я казак вольный. По другому уже не умею.
— Так чаю! — всполошился Егорыч, увидев на столе пачку — Чаем хотел угостить!
— Расхотелось, святой отец. Ты оставь себе. Зайду с деньгами.
— Заходи.
На выходе Бекас застал Ленку-Дурочку, сидящую на корточках перед волкодавом, она чесала пса за ухом, и тому это нравилось. Она увидела выходящего Бекаса и отвернулась от него. Бекас надел рюкзак. Боясь, что пакет может порваться, он оставил его в руке. Прошел мимо Ленки-Дурочки, но через несколько шагов остановился.
— Слышь ты, божья коровка!
Ленка-Дурочка не обернулась.
— Не убивал я воробышка твоего. Веришь мне? Нет?
Бекас постоял ещё немного, собрался вроде что-то сказать, но махнул рукой.
— Ну, как знаешь. — сказал он.
Под ногами Бекаса скрипел гравий и битый кирпич грунтовки. Пока шел к своему дому-хозблоку, вспоминал сказанное: «Будут скитаться из края в край, но так и не найдут его.
