В голове пульсировала боль, где-то в основании позвоночника вспыхивало и медленно разгоралось пламя – последний пролет лестницы давался Финчу нелегко. Что настоящего, кроме Клэр, было в этих тщательно украшенных залах, пропитанных таким холодом, что он почти видел пар собственного дыхания?
Было еще кое-что, в чем он мог винить себя одного и что наверняка ранило Клэр больнее ножа. Его подспудная убежденность, что ей не дано осознать гений Томаса, не дано понять, что перед таким редким талантом не грех преклониться, побыть рядом на вторых ролях. На языке у него не раз вертелись слова вроде «ты просто не понимаешь». Но она прекрасно понимала. Она знала, что тесное приближение к мировому успеху не могло не льстить, но Финч не просто поддавался искушению. Он разбегался и прыгал вниз головой, поднимая облако брызг и волну, которая грозила перевернуть все и всех в его жизни.
Сорок лет назад Финч преподавал историю искусств и силился прокормить молодую семью на то, что в колледже считали щедрым вознаграждением для такого зеленого, малоопытного специалиста, как он. Коллега посоветовал подработать на обзорах для выставочных каталогов, что в свою очередь привело Денниса к написанию газетных статей о всевозможных показах. Он был искренним и непредвзятым в своих оценках – позиция, не привлекающая ни рьяных последователей, ни горластых клеветников, – и без работы не сидел. В похвалах знал меру, желая подогреть интерес к художнику, который, на его взгляд, этого заслуживал, но никогда не перебарщивая с энтузиазмом и держась на безопасном расстоянии от обрывистого края, за которым начинался подхалимаж. И тут вдруг простая просьба подруги с кафедры английского языка. Молодой человек (талантливый, насколько она слышала) устраивает небольшую выставку на окраине города. Не мог бы он заехать? Отец состоятелен, с большими связями и не скупится на помощь колледжу. Просто взглянуть, и все? Финч поворчал себе под нос и неохотно согласился. Несколько дней спустя, на полдороге к дому, он вспомнил о своем обещании, развернулся и в прескверном расположении духа отправился в галерею.
Сначала он принял Томаса за владельца. Тот был чересчур хорошо для молодого художника одет и держался гораздо спокойнее, чем можно было бы ожидать от человека, который открывает свою первую персональную выставку. Он стоял в углу, и над плотным кольцом льнувших к нему женщин возвышалась только его голова. Время от времени одна из дам жертвовала своим местом, чтобы принести бокал вина или тарелку сыра, но, вернувшись, находила его занятым. Финча позабавила эта толкотня. Женщины активно орудовали локтями и метали друг на друга испепеляющие взгляды. Когда Финч протиснул руку, чтобы поздороваться, и мутные воды расступились, Томас даже не улыбнулся, но крепко сжал его ладонь и потянулся к Финчу, как будто ему сбросили спасательный плот.
– Как думаете, когда мне можно будет уйти? – спросил художник. Он смахнул с лица темный волнистый локон, и Финч прикинул, что они, должно быть, ровесники. Впрочем, возраст был единственным физическим качеством, которое их роднило. Томаса всякий назвал бы красавцем: тонкий нос, волнующие серые глаза и кожа, отливавшая белизной чистого холста. На его туфлях с кисточками не было ни единой складки, как будто он купил их специально для сегодняшнего мероприятия. А дорогой, безукоризненного покроя костюм художника заставил Финча вспомнить о собственной одежде – несколько неряшливой и затрапезной.
Он замотал головой, не понимая вопроса:
– Прошу прощения?
– Отсюда. Мне ждать, пока не закончится выпивка или пока не разойдутся люди? Хотя для себя я уже давно решил, какой из вариантов предпочту.
Финч улыбнулся, обезоруженный искренностью собеседника.
– Вы не владелец галереи.
– Увы. Мое только то, что развешано по стенам. Томас Байбер.
– Деннис Финч. Рад знакомству. Не поймите превратно, но мне, пожалуй, стоит откланяться.
– О, критик, да?
– Боюсь, что так.
– Уверен, бояться нечего. От меня, похоже, все в восторге, – он сделал знак проходившему мимо официанту с выпивкой и, подняв вверх два пальца, склонил голову к Финчу. – Буду с нетерпением ждать вашего отзыва. «Таймс»?
Симпатия Финча немного поблекла.
– Для первой выставки это маловероятно, мистер Байбер.
– Пожалуйста, зовите меня Томас. Мистером Байбером меня, слава Богу, никто никогда не называет, – он положил руку Финчу на плечо, как будто они были заговорщиками. – Быть может, к нашей следующей встрече мы подойдем, будучи в чуть более высоких рангах, – Томас указал на группу полотен. – Как я уже говорил, с нетерпением жду вашего отзыва.
До этого Финч никогда не испытывал настолько мощной сознательной антипатии к чему-либо, чего еще даже не видел. «Живого места не оставлю», – думал он, пересекая комнату. Спесь относилась к тем качествам, которые он не переносил: оба родителя с детства приучали его к почтительности. Но, остановившись перед первой же картиной, Финч не мог не разглядеть в ней таланта и, более того, остался потрясенным до глубины души. Ему не доводилось видеть ничего подобного этой серии сюрреалистических портретов, которые выглядели так свежо вопреки расхожему мнению, что направление себя изживает. В том, как Байбер использовал краски, чувствовался напор – от которого Финчу казалось, будто на него кричат, – и интимность, из‑за которой ему было чуть ли не стыдно внимательно рассматривать полотна. Повсюду толпились ошеломленные, ввергнутые в коллективное молчание люди. Финчу стало трудно дышать. Он пытался делать заметки, но быстро зачеркнул те несколько слов, что успел настрочить, не в силах адекватно описать то, что видит. Что-то раздражало его кожу, сдавливало горло. Он обернулся. На него с улыбкой смотрел Байбер.
На седьмом этаже Финч остановился и вытер платком лицо и затылок. Четыре часа дня, а у него уже нет сил. Он стоял перед дверью Томаса и гадал, почему не удосужился спросить о цели данного визита. В ответ на стук дверь отворилась. Занавески были задернуты, а в скудном дневном свете, который все-таки пробивался в комнату, кружили пыльные вихри. Потолок остался такого же бледного цвета слоновой кости, а вот стены за полтора года, что его тут не было, перекрасили в насыщенный гранатовый. Финч присмотрелся внимательней и понял, что краску нанесли прямо на обои, и она уже кое-где вздувалась и отпадала. Повсюду стояли кресла, превращавшие комнату в полосу препятствий. Когда глаза привыкли к полумраку, Финч заметил Томаса, сидевшего в мягком кресле у восточной стены в обрамлении спиральных обрывков обоев. Глаза его медленно открылись и закрылись, как у короля-ящерицы из комиксов. Вся его одежда была черной, за исключением шарфа на шее из шотландки в грязноватых тонах. И хотя Финч давно привык к внешности Байбера, сегодня она его коробила. Как его достала эта чертова манерность! В комнате определенно не хватало свежести – горячий воздух, отравленный запахами спиртного и пота, накатывал на Финча волнами, и он огляделся в поисках кресла.
– Денни! Заходи. Чувствуй себя как дома. Не стой в дверях, как какой-нибудь торговый агент, – Томас сузил глаза и подался вперед, как будто хотел в чем-то удостовериться. – У тебя не слишком здоровый вид.
– Я в порядке. Лучше не бывает. Но, боюсь, мне скоро нужно будет уходить. Ужинаю с Лидией. Они с мужем разведали какой-то новый ресторанчик.
Финч презирал ложь как в других, так и в себе, но эту отговорку выдал не моргнув глазом. Почву для отступления лучше готовить сразу. Он опустился в одно из небольших кресел и немедленно пожалел о своем выборе, сначала услышав скрип пружин, а затем почувствовав неприятное давление в бедро.
– Как поживает твоя дочь?
– У Лидии все хорошо, спасибо. Хотя она безбожно нянчится со мной, как с маленьким ребенком, – он умолк, понимая, как некрасиво по отношению к дочери звучат его слова. – Мне повезло, что она у меня есть.
– В самом деле, повезло. Не знаю, умеет ли кто-нибудь ценить свое счастье, пока не становится слишком поздно, – Томас печально улыбнулся Финчу. – Слишком поздно либо наслаждаться, либо пользоваться им, одно из двух.
