– Толковали же нам ганзейцы, что где-то там, в Северной стране, военачальники этого народа и спят и едят вместе со своими дружинниками и последней кружкой воды с ними делятся… И одеты не лучше их… Может, Северянин как раз из этих мест… Чего ты там ворчишь?
– Да мое дело маленькое! – вздохнул боцман. – Может, он где-то и начальник, а у нас довольствие получает матросское. Охо-хо! Больно уж много у нас начальников! Просто голова кругом идет!
– Поменьше бы к своей фляге прикладывался, и голова была бы на месте… А если ты думал у меня что-нибудь про Северянина выпытать, то прогадал: я о нем знаю не больше твоего.
– Вот я опять же об этом бесенке Хуанито, – невозмутимо продолжал боцман. – Все-то он знает, во все сует нос. Вот, к примеру, помните, и сеньорита, и сеньор эскривано, да и сам сеньор капитан уговаривали этого «Спасенного» поместиться в средней каюте, рядом с сеньором эскривано или хотя бы со мной… Так нет же! Пошел на бак, к матросам, а там и без него полно! А вот потеснились же и поставили лишнюю койку! И как раз рядом с этим бесенком Хуанито… Нет, что ни говорите, но без Хуанито и тут дело не обошлось!
Последние слова боцман произнес уже куда-то в пространство, потому что пилот, махнув рукой, молча отправился к своей рубке.
Надо сказать, что если в превращении Франческо Руппи в матроса дело не обошлось без бесенка Хуанито, то роль его здесь была совсем незначительна.
Проснувшись в это сверкающее утро, Франческо вдруг явственно ощутил, что он совершенно здоров. Сеньорита, правда, уверяла, что помогла ему растертая в порошок кора какого-то только ей одной известного дерева… Попробовав порошок на вкус, Франческо еще полдня отплевывался от горечи. Вернее всего, лихорадка оставила его так же внезапно, как и свалила с ног тогда в трактире.
Итак, проснувшись в это сверкающее утро, Франческо с выдохом попенял на судьбу. Чем он сможет отплатить своим хозяевам за все их заботы? Вот он нежится сейчас в постели, а команда корабля, возможно, испытывает недостаток в рабочих руках.
Насколько он помнил, в этих местах столь благодатная погода не может продержаться долго, все же как-никак близится осень. Подтвердила это и сеньорита, когда, чтобы развлечь больного, принесла ему карту, на которой красной линией был обозначен курс «Геновевы».
Но как же ему обходиться без штанов, да еще – в этой длинной женской сорочке!
И, словно в ответ на его раздумье, дверь распахнулась, и в каюту вошел очень смуглый мальчишка, неся на вытянутой руке холщовые штаны и такую же рубашку.
– Корабельный швец по приказу сеньориты, еще когда ты пластом лежал, снял с тебя мерку, – сказал паренек, – и во все такое красивое да богатое хотят тебя обрядить, что мы даже пожалели доброе сукно да бархат. Думали, что все равно это пойдет… сам знаешь куда! – И мальчишка многозначительно опустил указательный палец книзу. – А пока сеньор капитан велел подобрать тебе что-нибудь из нашего. Штаны хороши, а рубашка – с Эрнандо. Боюсь, будет тебе не впору… Но я могу… – И, если бы Франческо его не удержал, парнишка тут же стянул бы с себя очень широкую и не по росту длинную рубаху.
– Откуда ты все это знаешь? – спросил Франческо с улыбкой.
– А ты не смейся! Я все знаю, – заявил парнишка с гордостью. – И зовут тебя совсем не «Спасенный святой девой», а Франческо Руппи. А меня – Хуанито. Ты итальянец?
– Итальянец. А ты?
– Считай, что я тоже итальянец… Я подкидыш. Сеньорита выловила меня в каком-то заливе. Уж не помню, как он называется… В точности, как дочка фараона – Моисея!
– О, да ты, оказывается, ученый человек! – улыбнулся Франческо. – По-кастильски умеешь?
– А что там уметь! Я на всех языках умею! Куда бы нас с сеньором капитаном и с сеньоритой ни мотало, я через день уже могу на базаре с любым поговорить, точно сто лет живу в этих краях. Могу по сходной цене купить и хлеба, и сыру… и вина, – лукаво подмигнув, добавил Хуанито. – А тут меня, видишь ли, считают за каталонца, потому что я якобы плохо говорю по-кастильски… Но ты ведь меня понимаешь?
– Понимать-то понимаю… – согласился Франческо.
– Ну, вот видишь! Но признаюсь тебе (только это между нами), что каталонцы меня считают кастильцем. – И Хуанито весело подмигнул.
Натянув штаны и влезая в тесноватую рубашку, Франческо поймал себя на том, что ему хочется поглядеться в зеркало, но тотчас же повернулся к двери. Однако посмотреться в зеркало ему все-таки пришлось.
– А это что еще за чудо? – спросил Хуанито за его спиной. Вскарабкавшись на койку, мальчишка упирался пальцем прямо в стекло.
– Это зеркало.
– Знаю, что зеркало! Только так зеркала никогда не вешают. Видишь ли, мне еще не случалось бывать в каюте у сеньориты, хотя она меня и зазывала…
– Да? – спросил Франческо.
– Ну, не зазывала, а сказала: «Пойди отнеси больному есть». А я побоялся. Это когда ты лежал, как покойник. Из матросов тогда никто ни за какие деньги к тебе не подошел бы… Но вчера сеньор капитан созвал нас всех и объяснил, что ты уже выздоравливаешь, что у тебя была лихорадка, что она не прилипчива, что море вообще лечит лихорадку… Но что каюту все же нужно обкурить серой… А сеньорита даже рассердилась на своего дядю. Капитан ведь ей дядей приходится… – И без всякого перехода мальчишка добавил: – Ох, знал бы ты, какая она добрая! Наши матросы говорят, что ее можно поставить в угол и молиться на нее, как на мадонну… Только вот волосы она подстригла зачем!
Одевшись, Франческо с сомнением оглядел свои босые ноги. Потом окинул взглядом мальчишку, но и тот шлепал по полу босиком.
Сообразительный Хуанито понял его без слов.
– Не горюй, сапоги тебе уже заказаны. Не знаю, как у вас в стране, но, наверно, во всей Кастилии нет такого башмачника, как наш Федерико, – важно сообщил он. – Простой матрос, а как сапоги и башмаки тачает! Только носки на его башмаках всегда задираются кверху. – И, опасливо оглядевшись по сторонам, Хуанито добавил шепотом: – Не иначе, как он мавр!
– Ну и что ж, – сказал Франческо, которого мальчишка очень забавлял. – Ты только никому не говори, но я ведь на самом деле тоже мавр.
– А знаешь, я так и подумал. Глаза у тебя, правда, серые, но кто их знает, мавров, какие у них глаза! Но брови у тебя черные. И борода, пока тебя не побрили, росла тоже черная. А волосы вроде светло-русые какие-то… И то ли чуть рыжеватые, то ли красноватые… А ведь сеньор Гарсиа так и сказал: мавры сами черные, а в красную краску красят… уж не помню что – не то бороду, не то волосы.
– А это где как… В наших местах, например, мы, мавры, красим волосы, а бороды бреем, – еле сдерживая смех, пояснил Франческо.
