Читаем без скачивания Женщины Никто - Маша Царева

Лариса, как всегда, безбожно опаздывала, как будто бы дурными манерами пыталась компенсировать неудачливую судьбу. Полинка‑которой‑несправедливо‑повезло должна три четверти часа ерзать на стуле, посматривая то на часы, то на входную дверь. Зная об этой ее манере, Полина прихватила с собою свежий номер «OK». Но отвлечься на отфотошопленные истории о тех, кто вовремя подсуетился, не получалось. Полина видела в глянцевых страницах свое. Вот фотография Дарьи Донцовой — русые кудряшки, элегантное платье, милая улыбка. У нее тоже был рак, и ничего, все позади, теперь смеется. Вот Селин Дион — неправдоподобно длинные волосы, макияж как у русалки, нахмуренные брови. У ее мужа нашли онкологию, и они пережили это вместе.

Черт, черт, как же это сложно, как же невыносимо ждать!

За соседним столиком две пергидрольные девы вожделели то, что было представлено в ее гардеробе в двенадцати экземплярах.

«Birkin», естественно.

— …Наташка продает. Ей деньги срочно нужны, уже снизила цену до пятерки. Правда, там царапина на боку.

— Ну и что! За пятерку можно и с царапиной. Блин, ну почему я вечно на мели? А так бы…

— Может, продадим что‑нибудь? Жаль, у нас ничего нет. Я бы и себя продала, честное слово!

— Да кто же за тебя пятерку даст?

— Наверное, пора познакомиться с Листерманом.

Судя по милому окающему говору, девы не так давно приехали откуда‑то с севера, возможно даже из Архангельской области, где у Полиной бабушки был деревенский дом. Полина живо представила, как они валяются в стоге сена, лениво смотрят в розовеющее к вечеру небо и мечтают, что вот переберутся в столицу, а там, а там…

Наконец появилась Лариса. Оделась она так, словно собиралась на великосветский прием — видимо, ее застарелый комплекс неприкаянности был даже глубже, чем могло показаться. На этот раз на ней было леопардовое платье, туфли в тон и цепь из дутого золота, такого размера, что она вполне могла бы послужить ошейником для бультерьера.

В Ларисе были собраны все элементы того особого карикатурного московского шика, который так презирают бледнолицые питерские розы. Как будто бы иконой ее стиля был не «Vogue», а журнал «Крокодил».

Одутловатое лицо бывшей манекенщицы густо покрыто тональным кремом, ранняя дряблость век кое‑как замаскирована зелеными тенями. Смотреть на все это немножечко грустно, но Полина отважно улыбнулась ей в лицо. Они расцеловались.

Лариса бодро пролистала меню и заказала два салата, шампанское и чай. Она была вечно на мели, поэтому их общий счет всегда по умолчанию оплачивала Полина. Когда‑то Ларочка делала вид, что ей неудобно объедать подругу, но потом освоилась и взяла моду заказывать самое дорогое. Как будто бы она была жадной до жизни малолеткой, впервые попавшей в приличный ресторан, а Поля — похотливым старцем, задабривающим ее десертами в надежде на благодарный минет.

«Интересно, она понимает, что мне сейчас неоткуда брать деньги? — подумала Полина. — Мужчины у меня нет, работа — просто формальность. Почему она считает, что мой кошелек такой уж бездонный?»

Но вслух ничего, разумеется, не сказала. Лара бы обиделась. А других подруг Поля не нажила. Жизнь профессиональной красавицы — опасное минное поле, на котором первыми подрываются попытки дружить.

— Как твои дела? Видела твою фотографию на одном сайте! — прощебетала Лара. — Там была рубрика «Звездный целлюлит». Странно, что тебя туда определили.

— Действительно, странно, ведь у меня же…

— …ведь ты же даже не звезда, — как ни в чем не бывало закончила Лариса.

Полина проглотила рвущееся наружу возмущение. Да, Ларочка бывает несдержанной на язык. Да, она сочится завистью, как воспаленная рана гноем. Да, ее собственная жизнь не сложилась, она сидит секретарем на ресепшн, получает гроши, экономит, чтобы купить помаду, и тихо злится, когда Поля, не подумав о последствиях, жалуется, что в Ницце было облачно, а Монте‑Карло населили братки с любовницами в вульгарных платьях. Но в глубине души она хороший человек. К тому же у них есть нечто важнее глупой зависти и никому не нужных амбиций — общее прошлое.

— Расскажи, как твои дела, — улыбнулась Полина.

— Отлично, трахнула шефа, — весело сообщила Лара.

— Да? — Поля призвала на помощь все свое актерское мастерство, чтобы казаться заинтересованной и оживленной. — Так у тебя теперь новый роман?

— Ну что ты, у него жена беременная! Только вот не надо на меня так смотреть, сама же с NN спишь. Он обещал свозить меня в Кемер. В мае поедем. Там весной хорошо. Ну а у тебя что? Совратила очередного олигарха? Получила в подарок очередной «Мерседес»?

— Лара, у меня, возможно, рак, — выпалила Полина.

И сама удивилась. Она не собиралась это обсуждать, тем более с Ларисой. Они уже давно не были лучшими подругами. Да и вообще, рано ей что‑то обсуждать, результаты биопсии она узнает только через несколько дней. Слова вырвались сами собою, просто не было больше сил держать в себе эту тяжесть, которая вдавливала ее в стул, тянула к земле, словно норовила размазать об итальянский мраморный пол. Хотелось выпустить наружу хоть частичку этой тоски.

У Ларисы вытянулось лицо.

— То есть как это?

И тогда Поля выложила ей все. Говорила торопливо, словно боялась, что Лара перебьет. Почему‑то ей необходимо было выложить все на одном дыхании, немедленно, сразу.

— … записалась на массаж и очищающее обертывание… Моя косметолог едва на меня взглянула и сразу говорит: что‑то мне, мол, не нравится ваша грудь. Можно осмотреть? Я позволила, и она… Она сразу нашла опухоль. Небольшая, с грецкий орех. У нее так лицо изменилось, что я сразу поняла: ничего хорошего. Прямо из салона помчалась к онкологу. Веду машину, а сама реву. И позвонить‑то некому. Кнопке пробовала набрать, а у нее телефон отключен.

— И что онколог? — У Лары заблестели глаза.

— А что он мог сказать. Посмотрел, головой покачал, направил сдавать анализы. Результат будет только во вторник. Но глаза у него были нехорошими, так что, скорее всего… Ой, нет, я даже думать про это не хочу. Лара, я там такое видела… Там такие женщины, и все молодые… — Она не смогла сдержаться.

Не было сил. Уронила голову на руки и расплакалась, не обращая внимания ни на брезгливую мину официанта, ни на холодное любопытство расфуфыренных посетителей, ни на то, как покраснела Лара, будто бы ей неловко находиться в обществе нечастной плачущей Поли.

— И что… Что ты будешь делать? — наконец спросила Лариса.

Поля кое‑как взяла себя в руки и вытерла слезы полотняной салфеткой.

— Сначала надо дождаться результатов, а потом… — на слове «потом» ее голос дрогнул. — Хрен его знает. Что врач посоветует, то и буду делать.

— Что ж… Зато тебе всегда везло, — вдруг совершенно не к месту сказала Лара.

Поля даже не сразу поняла, что она имеет в виду.

— Все тебе плыло в руки, само собой. Наверное, за все приходится расплачиваться, Полька, — и невозмутимо закурила.

А у Полины от возмущения даже слезы высохли.

— Как… Как ты вообще можешь такое говорить? Ты имеешь в виду — я заслужила это, что ли? И что же я такого сделала — может быть, убила кого‑то, обокрала?! — Последнее слово она почти выкрикнула. Теперь на них двоих смотрели уже все присутствующие.

— Ой, ну не надо, — поморщилась Лариса. — Ты всегда брала что хотела, даже не спрашивая, кому это принадлежит. Ни с кем не считалась. То есть по головам ты никогда не шла, но… Полька, неужели ты никогда не задумывалась о том, что ты получила все просто так, а другие — вообще ничего? Хотя тоже старались, мечтали, надеялись?!

— Под другими ты, видимо, подразумеваешь себя? — стараясь сдержаться, холодно спросила Полина.

— Хоть бы и так, — Лара нервно дернула плечом. — Вспомни, ты всегда считалась серой мышкой по сравнению со мной. Я была королевой, а ты пригрелась в моей тени. Я тоже была смелой и дерзкой, но все почему‑то досталось тебе. А за незаслуженный успех принято расплачиваться, если ты не знала.

У Полины не было слов, она с брезгливым изумлением смотрела в знакомое лицо: под толстым слоем грима возбужденно раскраснелись щеки, пудра забилась в морщинки под глазами, между крупными желтоватыми зубами застряла крошечная веточка укропа — и не могла понять, не узнавала Ларку. Страшно как, противно. Когда появилась в ней эта мерзость, совсем недавно или присутствовала всегда, а она, Поля, была такой идиоткой, что ничего не замечала? И надо было столько лет терпеть, крепиться, чтобы сейчас на одном дыхании высказать ей все, забить последний гвоздь? Зачем она это делает, какой смысл? Ненависть сочилась по капельке и вот перелилась через край?

Лариса, видимо, и сама поняла, что на этот раз переборщила. Она всегда позволяла себе шутки на грани, легкое хамство, но все‑таки никогда не переходила невидимой границы, за которой дружба заканчивалась навсегда.