Читаем без скачивания «Гладиаторы» вермахта в действии - Олег Пленков

Но, как говорится, в семье не без урода — некоторые генералы (Буле, Шернер, Рейнеке, Модель) целиком идентифицировались с нацистским мировоззрением, изолировав себя таким образом от большинства офицеров. Другие представители офицерского корпуса — генерал Вернер фон Фрич, Людвиг Бек или Вильгельм фон Лееб — были убежденными противниками нацизма вследствие христианских моральных принципов и не скрывали этого; по этим же мотивам генералы Бласковиц и Улекс последовательно протестовали против эсэсовских акций геноцида в Польше в 1939 г.{37} Правда, после подобных демонстраций независимых политических позиций Гитлер, как правило, более не привлекал к службе таких офицеров: так было и с фельдмаршалом Леебом после 1941 г. Гитлер его называл не иначе как «неисправимым антифашистом»{38}; так было и с крупнейшим организатором армии Эдуардом фон Хаммерштейном[2], который был почти откровенным антинацистом и громогласно утверждал, что войну в России Гитлер не выиграет ни за что на свете. Удивительно, что Хаммерштейна новые власти не преследовали, как это можно было ожидать от тоталитарного государства. На похороны Хаммерштейна 25 апреля 1943 г. Гитлер прислал огромный венок, попрощаться с ним пришло много боевых и отставных генералов вермахта{39}.

В этой связи следует отметить, что однородного офицерского корпуса не существовало, никакая «типизация» отношения офицеров к режиму невозможна — генерал-полковник Людвиг Бек (самый последовательный среди военных противник Гитлера) никого не представлял, кроме себя самого; то же можно сказать и о его антиподах — Кейтеле, Рейхенау, Бургдорфе. Интересно отметить, что из 32 000 генералов и адмиралов армии Третьего Рейха лишь 1% оставили свои мемуары{40}, по которым можно было как-то «типизировать» позиции офицеров. Общий однозначный ответ, почему немецкий генералитет в столь значительной степени подчинился идеологическим ориентирам Гитлера, едва ли может быть найден. Варианты ответа будут колебаться в зависимости от ситуации. Общим связующим элементом были основы немецкой сословной военной традиции, которая крепко держала офицеров. Для этих офицеров в Гитлере, как и ранее в Вильгельме II, к которому немецкие офицеры тоже относились по-разному, — олицетворялось все, что было связано с такими понятиями, как государство, империя, отечество. Будучи включенными в эту систему, они были лишь функционерами авторитарного государства. Великолепный знаток немецкой истории Себастьян Хаффнер писал: «Гражданское мужество, то есть воля к самостоятельным решениям и собственной ответственности, является в Германии довольно большой редкостью — о чем в свое время писал еще Бисмарк. Но это мужество совершенно покидает немцев, когда они надевают униформу. Немецкие солдаты и офицеры, без всякого сомнения, бывают беззаветно храбрыми и готовыми к самопожертвованию воинами на поле боя, но они становятся трусливыми, как мартовские зайцы, если встает вопрос о противодействии начальству»{41}. Да и ясных поводов к такому противодействию не было — Вернер фон Бломберг на Нюрнбергском процессе сказал: «До того момента, когда Гитлер начал агрессивную политику, у немцев не было повода относиться к нему враждебно, меньше всего таких поводов было у солдат. Фюрер вновь сделал немцев уважаемым народом, ликвидировал позорный Версальский договор, начал вооружение Германии, возвратившее армии восхищение и уважение всей нации. О какой-либо враждебности по отношению к Гитлеру не было и речи, а преследование евреев и демократов для верхушки вермахта было периферийной проблемой»{42}.

Импонировало военным и превознесение нацистами героики и солдатских добродетелей. Симпатии к нацистам высших военных значительно выросли после подавления «путча СА» во главе с Э. Ремом, который якобы планировал отстранение армии от ее обязанностей и замену ее СА. Как и Вильгельм Кейтель, большинство немецких офицеров не интересовались политикой, тем более что первоначально Гитлер провозгласил необходимость поддержать старую немецкую традицию ограждать армию от любых политических влияний.

Все эти факторы и обеспечили Гитлеру благоприятное, вопреки мнению немногих скептиков наподобие начальника Генштаба Людвига Бека, отношение немецкой военной верхушки. Огромную роль сыграло и то обстоятельство, что Гитлер смог мирными средствами обеспечить аншлюс и Австрии и Судет — казалось, все подтверждало правоту Гитлера и его намерения мирными способами разрешить германские проблемы. Ясно, что в этот момент в Гитлера верили не только офицеры, но и весь немецкий народ, поскольку современная массовая армия — это часть народа, и какими бы крупными провидцами генералы ни были, даже при желании (которого у них, впрочем, не было) что-либо радикально изменить они не могли.

Глава I.

НАЦИСТСКИЕ ПОПЫТКИ УНИФИЦИРОВАТЬ АРМИЮ ДО 1938 г. И ОТНОШЕНИЕ НЕМЦЕВ К РЕМИЛИТАРИЗАЦИИ

Назначение Гитлера канцлером рейхсвер воспринял по-разному: от осторожных позитивных ожиданий до безусловного оптимизма и веры в скорейшее возрождение армии. Летом 1933 г. командир 1-й кавалерийской дивизии Людвиг Бек в частном письме указывал: «Политический поворот начала года (приход Гитлера к власти. — О. П.) был единственным отрадным событием с мрачного и несчастного для Германии 1918 г.». Эта оценка важна по той причине, что спустя пять лет тот же генерал, будучи начальником Генштаба, выступил с протестом против гитлеровской агрессивной политики. То есть первоначально даже критически относившиеся к нацистам военные положительно восприняли нацизм{43}. Это произошло по той причине, что поначалу интересы вермахта и Гитлера целиком совпадали, так как Гитлер энергично и настойчиво стал проводить ревизию Версальских ограничений. Еще в 1919 г. преемник Людендорфа в Генштабе генерал-квартирмейстер Вильгельм Тренер развивал перед офицерами мысль о том, что преодоление Версальских ограничений возможно при помощи комбинирования кадровой Профессиональной армии и допризывной подготовки масс молодежи призывного возраста{44}. Реализовать в полной мере эти и другие планы строительства армии в Веймарскую республику не удалось, но все изменилось после 30 января 1933 г.: интересы руководства рейхсвера во многом совпадали с декларациями Гитлера в отношении политики вооружений, с которыми он выступил перед генералами 3 февраля 1933 г. Это была одна из самых трудных для Гитлера речей. Он, по его словам, «будто бы обращался к каменной стене»{45} — настолько велика была настороженность армейского руководства. Смысл его речи сводился к тому, что вермахт должен оставаться аполитичным и надпартийным государственным учреждением, а внутриполитическая борьба — это дело партии и ее подразделений. Это соответствовало представлениям большинства военных: исходя из опыта 20-х гг., генералитет был категорически против использования армии в качестве полицейской силы; на первом же заседании правительства военный министр генерал Вернер фон Бломберг высказал благодарность канцлеру за то, что тот обязался не использовать рейхсвер для пресечения забастовок. Бломберг высказался в том смысле, что для настоящего солдата существует только внешний враг{46}. Поэтому рейхсвер остался бездеятельным, когда нацисты начали выхолащивать конституцию, унифицировать земельную администрацию, терроризировать меньшинства, арестовывать политических противников режима. Это невмешательство и неучастие («аполитичность») армия впоследствии хотела приравнять к высокой моральной интегральности и собственной силе, но Гитлер гораздо вернее оценил такое поведение как признак слабости{47}. Дело в том, что формула аполитичности солдата использовалась для прикрытия фундаментальной боязни решений. Фюрер, обладая безошибочным политическим инстинктом, все прекрасно чувствовал и никогда бы не решился на унификацию Германии, если бы знал, что армия против этого.

Кроме аполитичности, в армии бытовали и пронацистские настроения. Так, в конце 1933 г. руководитель одного из ведомств военного министерства полковник Рейхенау писал: «Нужно сознавать, что страна находится в процессе революционных изменений — государство должно быть очищено от гнили, а это можно сделать только средствами террора. НСДАП решительно выступила против марксизма, и армия ни в коем случае не должна помогать смутьянам»{48}. Разумеется, после 1933 г. число сторонников НСДАП среди офицеров росло по той причине, что молодежь приходила в армию после ГЮ и была идеологически «подкована».

Первоначально декларированная Гитлером «национальная революция», которая была призвана продемонстрировать немцам динамику и решительность намерений нацистов, изжила себя к лету 1933 г.: Гитлер пришел к мысли о необходимости консолидации власти — в том числе и из-за негативных откликов армии на нацистский активизм и «революционные намерения», особенно в отношении будущего вооруженных сил. Гитлер исключал слияние парамилитаристской партийной милиции СА с армией, как это было сделано в Италии, где после 1925 г. Муссолини включил «Добровольную милицию национальной безопасности» в МВД, СА Гитлеру были нужны для антиеврейских акций и политических чисток, то есть там, где использование армии было невозможно. При этом для Гитлера дело осложнялось тем, что начальник штаба СА — безусловно, одаренный офицер и блестящий организатор Эрнст Рем — своей «исторической целью» считал слияние армии и СА и создание новой народной армии по образцу Советского Союза, где старая армия была упразднена. Старая армия и старые генералы, по мнению Рема, не годились для решения новых задач, стоявших перед нацистской Германией. Особые опасения армии вызывало то обстоятельство, что если в январе 1933 г. С А насчитывала около полумиллиона штурмовиков, то к середине 1934 г. их было 4,5 миллиона{49}, то есть гораздо больше, чем солдат в рейхсвере. Кроме того, если руководящий состав СА был из фронтовиков, то рядовые — из безработной, как правило, молодежи. У Рема были сторонники и в армии: ближайший политический советник военного министра генерала Бломберга, близкий к нацистам генерал Рейхенау требовал введения всеобщей воинской повинности и включения СА в армию. Военные, соответственно, оказывали посильное давление на Гитлера, принуждая его отказаться от мысли сделать оруженосцем нации еще и СА.