Чарльз? Джон попытался поставить себя па его место. Наверно, не очень весело быть младшим братом, и нет ничего удивительного в том, что дядя постарался как можно скорее выйти из-под опеки старшего брата и отправился искать счастья в Сидней. Чарльз открыл свое дело, быстро пошел в гору, и так продолжалось до тех пор, пока Филипп, которому после мясного бума семидесятых—восьмидесятых годов буквально некуда было девать деньги, не устроил небольшой переворот и не закупил младшего брата на корню.
Так возникла империя Филиппа Кёнига, управлять которой был нанят Чарльз. В один и тот же день Чарльз оказался банкротом, лишился своей компании и тут же получил ее обратно. Филипп подсластил пилюлю, пообещав прислушиваться к любым рекомендациям младшего брата относительно расширения дела. «Ты сможешь работать на себя, мой юный Чарльз», – любил повторять Филипп. И Чарльз ни разу не бросил ему в лицо горький упрек: «Конечно, приятель, только здесь нет ничего моего!»
Так, может быть, теперешнее намерение Чарльза продать Кёнигсхаус, выломать из короны ее главную драгоценность и бросить чужакам было всего лишь местью за все, что сделал с ним Филипп? Подобные мысли никогда не приходили Джону в голову, и он тут же отогнал их. Однако он никак не мог поверить, что нельзя обойтись без продажи Кёнигсхауса. «Нужно что-то делать, – в отчаянии повторял он. – Не может быть, чтобы ничего нельзя было сделать!»
Маленький ночной зверек тенью промелькнул у подножия огромного эвкалипта. Солнце начинало припекать, над дальними горами, заключившими Кёнигсхаус в свои каменные объятия, появились первые коршуны и ястребы.
Это моя земля.
Джон как будто заново увидел прекрасный старый дом в окружении хозяйственных построек, выстроившиеся в ряд конюшни, образующие внутренний двор. Он, как во сне, обошел дом кругом и остановился у фронтона.
Теперь вся ферма лежала перед ним как на ладони. Вдали, за пологими склонами буша, открывался водопой, ухоженная дорога, обсаженная любимыми мамиными розами и пальмами, вела к шоссе. Джон окинул взглядом дома пастухов, здание конторы, дом для гостей, где сейчас спали Бен и Джина.
Джина…
Но даже радостно-тревожное воспоминание о ней не могло отвлечь Джона от терзавших его мыслей.
Кёнигсхаус мой. Он всю жизнь обещал его мне. Он всегда говорил, что он будет моим, он обещал мне. А теперь собирается лишить меня всего. Как он может?
В доме для гостей тихо приоткрылась дверь, стройная фигурка в белом спустилась по ступенькам и решительно направилась по траве в его сторону. Джина! Он лишился дара речи. Видимо, пока она шла, его робость передалась и ей. Они неловко поздоровались, она опустила глаза.
– Я увидела тебя из окна, – произнесла наконец девушка, нервно сплетая и расплетая длинные, изящные, золотисто-смуглые пальцы. – Я не спала. Я всегда рано просыпаюсь.
Повисло напряженное молчание.
– Ты не хочешь присесть? – отчаянно предложил Джон.
Молодые люди устроились рядышком на каменных ступенях парадного крыльца. Теперь, когда они могли не смотреть друг на друга, им стало значительно легче.
– Я хотела сказать, – осторожно начала Джина, подавляя желание посмотреть на юношу искоса, чтобы он смог оценить ее большие прозрачные глаза, – что понимаю, какой ужасный сюрприз тебе вчера преподнесли. Эта продажа Кёнигсхауса, которую готовит сейчас мой отец, кажется мне слишком поспешной. Я не понимаю, что случилось.
Только теперь Джон осознал, как ему было грустно и одиноко. Слова Джины оказались той самой соломинкой, за которую хватается утопающий.
– А я и подавно! – воскликнул он. – У нас самая лучшая скотоводческая ферма Северной Территории, может быть, даже лучшая в Австралии, отец мне сто раз это говорил. У нас больше семи тысяч квадратных километров земли, больше тысячи голов скота, мы потратили целое состояние, чтобы ни одна болячка к ним не пристала, и теперь, когда отец мог бы отдыхать и наслаждаться жизнью, он собирается все продать!
– Ты в этом уверен?
– Что ты хочешь сказать? – удивленно спросил Джон, встретив заботливый взгляд карих глаз.
Джина покачала головой.
– Сама не знаю. А еще я совсем не знаю твоего отца. То есть я знаю его с детства, но для меня он всегда был посторонним человеком. «И очень страшным», – добавила она про себя. – Так что иметь с ним дело придется тебе, а не мне!
Джон как будто прочел ее мысли.
– Но ты что-то заметила?
Джина кивнула.
– Что бы он вчера ни говорил, он ничего не подписал, так ведь? Можно сколько угодно говорить об этой японской компании – покупателе, которого нашел твой дядя Чарльз, но похоже, что они не очень-то продвинулись в этом вопросе. Контракт еще не заключен. А пока нет контракта, нет и продажи.
– Но зачем ему все это – отцу, я имею в виду? Если он не собирается продавать, к чему тогда разговоры о продаже?
Джина пыталась решить, как далеко она может зайти в своем ответе.
– Может быть, он хочет держать тебя на коротком поводке? Заставить ходить по струнке, лишить уверенности? Отец говорил мне, что Филипп всегда обещал тебе Кёнигсхаус, обещал, что ты станешь наследником.
– Да, – горько отозвался Джон. – Так оно и было.
– Но ведь ты действительно сын и наследник! – улыбнулась девушка. – Конечно, есть еще твоя мама, но она вряд ли захочет управлять фермой.
– Пожалуй, ты права. А Чарльз – он не фермер, его интересует только бизнес. Так что Кёнигсхаус ему тоже не нужен.
– И больше никого нет?
Джон глубоко вздохнул. Когда он учился в школе, мальчики-аборигены говорили, что, если ты солжешь, Великий Змей вытянет шею и хвост, развернет в небе свое огромное тело и совьет для тебя страшное кольцо, чтобы утащить туда, где место всем лжецам.
Но ложь – это когда ты точно знаешь, что говоришь неправду.
– Нет, – не задумываясь ответил он, – больше никого нет. Никто не жаждет обладать Кёнигсхаусом так, как я.
Джина вздрогнула.
– Значит, он твой, – по-детски просто ответила она. – Но тебе придется бороться за него.
Джона захлестнула бессильная ярость.
– Но они говорят, что дела идут плохо и нужно что-то продать.
– Может быть. – Девичий голос внезапно окреп. – Но не обязательно Кёнигсхаус! Есть что продать в Сиднее, а Кёнигсхаус останется как прежде, когда у твоего отца еще не было интересов в городе.
Дай Бог, чтобы Джина оказалась права, подумал Джон. Он был так благодарен ей за то, что она вселила в него надежду, дала возможность выговориться, разделила муки его одиночества. Он осторожно подвинулся, и вот уже его плечо еле заметно коснулось ее нежного плечика.
Над их головами щебетали и смеялись первые зимородки, а они сидели не шелохнувшись, наслаждаясь хрупкой интимностью этого прикосновения, и не знали, что из спальни за ними наблюдают холодные серые глаза. И какое бы светлое будущее ни рисовали они в своем воображении, ему не суждено, не позволено случиться.
