у Суворовых в прошлый раз, Римма Артуровна сообщила, что уедет на три дня к подруге на юбилей в один из городов их области. Также она попросила Катю, хотя бы когда она придёт, проследить за тем, чтобы Артём как следует питался.
Римма Артуровна сказала, что приготовит перед отъездом борщ и рис с курицей, но Артём может заработаться или элементарно полениться разогреть еду.
Катя, конечно, считала, что если человек по-настоящему голоден, вряд ли он может забыть или полениться поесть, но кто его знает, этого загадочного Суворова! Он стал какой-то странный в последнее время. Или она просто совсем не знала его раньше? Видела только то, что он сам считал нужным показать?
А теперь у Кати часто было ощущение, что Артём выходит из-под собственного контроля, становится уязвимым. Она списывала это на стресс, усугубившийся расставанием с Олесей.
Вот такая сложная и длинная предыстория была у пирожков…
Насколько помнила Катя, бабушка Артёма должна была уехать позавчера вечером. Значит, вернётся она послезавтра утром.
Когда Катя пришла к Артёму, она первым делом проверила все кастрюли и устроила ему разнос: он почти ничего не ел.
— Я ел вчера утром! И борщ, и рис!
— Что значит утром, Суворов?! А потом?
— А потом, Бабушкина, мы с тобой ужинали в кафе вообще-то! По-твоему, я потом ещё должен был ночью перекусить?!
Катя задумалась, глядя на него во все глаза. Как она могла забыть, что они ужинали в кафе? Она ведь только и думала об их разговоре и любовалась розой, которую Артём ей подарил. Видимо, не только Артём стал вести себя необычно, но и она…
— Вижу, память к тебе вернулась, Бабушкина? Рад, сердечно рад! — улыбался Артём, сидя на табурете и глядя на Катю снизу вверх. Она невольно рассмеялась, и через несколько секунд они уже хохотали вместе.
Катя как всегда внимательно и сосредоточенно работала, глядя в монитор. Артём же сегодня совсем не был настроен ударно трудиться. Конечно, он сидел рядом и диктовал, но постепенно продвигался вместе со стулом всё ближе к Кате. Она ничего не замечала даже тогда, когда он устроился прямо рядом с ней, только чуть за спиной, чтобы иметь возможность разглядывать её. Если он начнет пялить на неё глаза, сидя сбоку, она это заметит рано или поздно. А так она ничего не замечает. Артём давно обратил внимание на эту её способность целиком и полностью концентрироваться на работе. А он тем временем смотрит… и смотрит…
Катя была в тонкой трикотажной кофточке приглушённого зелёного цвета, без ворота, красиво облегающей её стройную фигуру и в то же время достаточно скромной. Таким образом, взору Артёма полностью открывалась шея Кати. Коса перекинута вперёд, на грудь, а на белой гладкой шее лежит игривый завиток волос. Раньше Артём не замечал его, но ведь раньше он и не вглядывался в Катю с таким пристрастием. В её хрупкие плечи, изящную шею и… завиток, о котором она сама, похоже, не подозревает. И который так не вяжется с её серьёзным образом.
В конце концов Артём не совладал с собой, протянул руку и легко коснулся завитка. Руки Кати замерли на клавиатуре на несколько секунд, потом она продолжила печатать.
Артём затаился, но долго продержаться не смог. Снова коснулся завитка.
— Кх-кх, Суворов! — строго сказала Катя.
И от этой строгости он потерял остатки разума и осторожности. Положил руки на плечи Кати, наклонился и начал целовать завиток.
У него сразу помутилось в голове, но он услышал и почувствовал, как Катя всхлипнула, словно задохнулась, и откинула голову чуть назад. Оставив в покое завиток, Артём начал торопливо касаться губами её шеи, спускаясь ниже, к плечу. Вскочил, едва не уронив стул, заставил встать Катю, развернул её лицом к себе и нашёл губами её губы.
— Катя…Катя! — он даже не сразу понял, что этот прерывистый шёпот принадлежит ему.
Она иногда открывала глаза и видела его лицо, потемневшее от желания и страсти, его тёмные подрагивающие ресницы, чувствовала его горячие ладони на своих щеках.
Она хотела его ничуть не меньше, чувствуя истому, разлившуюся по всему телу, но почти не чувствуя под собой ног. Катю целовали и раньше; иногда, хоть и редко, она принимала приглашение в кино или на ужин от какого-нибудь внезапно заинтересовавшиеся её скромной персоной парня. Но дальше поцелуев дело не продвигалось: Катя никогда не соглашалась на второе свидание. Никто до сих пор не вызвал в ней интереса и желания встретиться и пообщаться ещё раз. Она подозревала, что у неё слабый темперамент.
То, что происходило с ней сейчас, не оставляло от её гипотезы камня на камне.
Она лишь хотела сказать Артёму, предупредить…о том, что раньше у неё не заходило ни с кем дальше поцелуев. Но слова куда-то делись. А Артём, видимо, по-своему истолковал её беспокойство.
— Катя, прошу, не отталкивай меня! Ты нужна мне! Стань моей! — настойчиво и горячо шептал он, не выпуская её, продвигаясь в сторону кровати.
Да и не собирается она отталкивать его! Но как сказать-то? Если слова не идут…
Они были уже около кровати, когда Артём освободил Катю от зелёной кофточки и от лифчика, уложил её на подушки и начал целовать грудь, при этом борясь с пуговицами и молнией на джинсах Кати.
«Да и ладно, без предупреждения…», — успела подумать Катя, почти теряя сознание от его прикосновений.
Когда он в неё вошёл, восторг Кати был несоизмеримо сильнее, чем боль. У неё очень высокий болевой порог, она это знала. Она превозмогает боль, а вот восторг не может ни остановить, ни превозмочь…
Артём сразу понял всё, но остановиться не мог, да и чувствовал, что нельзя останавливаться.
— Катя! — только и смог потрясённо прошептать он.
…У Артёма опять была бессонница. В этот раз на фоне счастья. Он лежал на разобранном диване в тесной квартирке Кати и смотрел в потолок. Хозяйка квартиры, его Катя, сопела рядом. Она спала, прижавшись к его плечу.
Сегодня, а точнее, уже вчера, они ещё умудрились как-то поработать после всего, что произошло. Потом поужинали и ушли домой к Кате. Она стеснялась оставаться у него на ночь, а ещё ей нужны были вещи. Завтра, а точнее, уже сегодня вечером, он проводит Катю на смену и уйдет к себе домой.
Он обнимал спящую Катю и думал. Он всегда думал. С самого раннего детства. Он просыпался рано утром, а в голове уже был какой-то вопрос.
Сейчас Артём думал о том, почему у него такое чувство, что не только
