груз любопытных глаз, когда выходила из комнаты.
Темнота коридора за пределами холла была всепоглощающей, почти заглушая мерцающий свет свечи Соломона. Он прошел несколько шагов вперед, прежде чем исчез в кабинете — комнате, которую дедушка Алистер охранял больше всех остальных.
В этой комнате хранились семейные тайны.
История. Записи о доблести и трагедиях, тихо спрятанные на страницах книг, которыми были уставлены стены.
Я поспешила догнать его, но у двери замешкалась, скрестив руки перед собой.
Когда я вошла, Соломон стоял возле дедушкиного стола, и свет свечи вырисовывал на его лице необычные тени. Он смотрел на меня полуночными глазами.
— В ночь своей смерти Алистер попросил меня передать тебе письмо. Он взял с меня обещание, что никто больше не увидит его. Ни адвокат. Ни друг. Ни твоя милая мама. — Он засунул руку в карман пиджака и достал небольшой конверт кремового цвета.
— Это мне? — мой голос звучал странно.
— Здесь действуют силы, мисс Уитни, которые ваш дедушка до конца своих дней пытался разгадать. — Он протянул мне письмо.
Я пересекла комнату и взяла его дрожащими пальцами.
Соломон кивнул и тихо выдохнул, как будто долго задерживал дыхание.
— Последнее желание исполнено. — Он поправил пиджак и шагнул к одной из стеклянных дверей на террасу. — Прошу передать мои извинения вашей семье. Я, пожалуй, пойду.
Я удивленно подняла на него глаза.
— Но мост. По нему нельзя будет пройти в течение нескольких часов. Пока не пройдет прилив. Было слишком много дождей.
— Не беспокойся обо мне. — Он подмигнул и поцеловал меня в лоб. Затем, не говоря больше ни слова, выскользнул наружу, в непроглядную темноту.
Я долго смотрела ему вслед, слушая грозу и чувствуя себя как во сне.
Еще вчера я сидела в своем офисе в Чарльстоне, окруженная городской суетой, а казалось, что до этого было миллион миль.
Я придвинулась поближе к канделябру, пляшущего света которого было достаточно, чтобы осветить надпись на конверте.
Моей Уитни
Я сглотнула и перевернула его. В центре красовалась кроваво-красная печать — личная монограмма Алистера, выгравированная в рельефном пузырящемся сургуче. Я просунула палец под верхнюю часть и сломала ее, затем медленными, механическими движениями развернула письмо. Прищурив глаза от боли знакомого изящного почерка, я начала читать.
Моя Уитни,
Ты не сможешь скрыть от меня свои истинные чувства, любовь моя, потому что я знаю тебя лучше всех.
Если перейти сразу к делу, то, боюсь, тебе, моя дорогая, придется нести на своих плечах бремя всех Дарлингов — прошлых и настоящих.
В Дарлинг-Хаусе скрывается тьма, и пока мы не искореним ее, проклятие нашей семьи будет преследовать тебя, как бы далеко и долго ты не бежала.
С того дня, как ты нашла талисман, эту жуткую склянку, наполненный грязью, с того дня, как мы потеряли нашего Сета, я искал ответы.
Старые дневники, фотографии, эпитафии — они были моими постоянными спутниками в поисках нашего освобождения. Но я стар. Мои руки и мой разум устали. Я знаю, что есть логические связи, которые я никогда не увижу.
Но ты, Уитни. Если ты продолжишь мой путь — если ты прислушаешься к шепоту стекла, то еще сможешь спасти нашу семью и наш чудесный дом.
Разрушь проклятие, пока оно не разрушило тебя.
Многое еще откроется тебе со временем.
Я молюсь, чтобы ты простила меня за то, что я вынужден сделать. Я не вижу другого выхода.
Будь добра к Эфраиму. Он отчаянно любит тебя.
Я тоже люблю тебя, моя дорогая.
Прислушайся к стеклу. Стекло помнит.
Наблюдай за люстрой.
И помни, что «П» — это преданность.
Я буду скучать по тебе.
Твой преданный дедушка,
Алистер Наполеон Дарлинг
Я долго смотрела на письмо, обводя глазами пляшущий шрифт, пока буквы не расплылись и слова не запутались. В правом виске появилась пульсация, и я помассировала его, зажмурив глаза.
Когда я открыла их, мой взгляд устремился к строке, от которой у меня ослабели ноги.
Будь добра к Эфраиму. Он отчаянно любит тебя.
Секунды превратились в минуты. Я перечитывала записку снова и снова, буря эмоций превратилась в коктейль из разочарования и растерянности. В горле пересохло. Сердце сильно билось.
Я сглотнула.
— Прости меня, дедушка.
Я протянула руку и поднесла письмо к открытому пламени свечи, наблюдая, как дымится бумага, и борясь с желанием выхватить его обратно, изучить, как он в последний раз написал мое имя, начертанное чернилами.
Но я не могла поддаться сентиментальности.
Дедушка не знал, о чем просил.
Я была проклята, и мое проклятие распространялось на тех, кого любила я. Оставаться в Дарлинг-Хаусе было слишком опасно для меня.
Мое сердце сжалось от боли, когда письмо воспламенилось. Я опустила его в медную чашу на столе и сквозь слезы смотрела, как оно вспыхивает и прогорает до черного пепла.
Дедушка не понимал.
Я была не той, кем он меня считал.
Это был Сет. Стекло любило его больше всех. А мой брат был далеко отсюда.
Завтра, после похорон, я собиралась вернуться в Чарльстон.
Вспышка молнии осветила небо за стеклянными дверями, и я обратила внимание на очертания фигуры в туманной дали, идущей вдоль болота.
Соломон?
Молния сверкнула еще раз.
Нет, этот человек не был похож на него.
Он двигался как…
Я прищурила глаза и попыталась разглядеть темную фигуру за колыханием поросших мхом вечнозеленых дубов и сердитыми струями дождя.
Еще одна вспышка.
Раздался гром.
И он исчез.
Глава 3
Уитни Дарлинг
Заросшая мхом земля была черно-зеленой и мягкой от утренней росы.
Густой туман, деликатно клубясь, окутывал кладбище Бонавентура тихими, неземными объятиями. Вечнозеленые дубы с ветвями, поросшими папоротником, стояли рядом со степенными магнолиями и царственными камелиями, и все они были неподвижны, как бы отдавая дань уважения безмолвному морю мрамора и гранита внизу.
Мы с семьей сели в первый из пяти рядов белых стульев, расположенных у основания мраморного мавзолея в центре участка Дарлингов. Меланхоличная скульптура прекрасного плачущего ангела скорбно склонилась над могилой Уильяма и Джулии Дарлинг. Первые корни нашего наследия лежали вместе, их кости переплетены навечно. Вокруг их могилы стояли небольшие надгробия, обозначавшие места упокоения родителей Алистера, а рядом с ними и его старшего брата, ушедшего из жизни молодым. Дяди и тети, которых я никогда не видела. Двоюродные братья и сестры, давно превратившиеся в прах. Всего камней было около двадцати.
Но не спокойное присутствие моих погибших предков приковало меня к креслу, не стук собственного сердца, отдававшийся в ушах. Не
