— А правда ли говорят, — возразил Савиньян с дурной усмешкой, — что во время его отсутствия один блестящий молодой человек старается похитить у него невесту?
При этих словах Марешаль сделал резкое движение.
— Это неправда! — прервал он. — И я не понимаю, как вы, господин Савиньян, распространяете подобные россказни. Допустить, что Мишелина могла не сдержать своего слова, нарушить свои обязательства, это значит клеветать на нее. Если бы кто другой, а не вы…
— Ну, ну, мой милый друг, — сказал, смеясь, Савиньян, — не сердитесь, так будет здоровее, как говорит старая пословица. То, что я рассказываю вам, я не передам первому встречному, К тому же я только повторяю те сплетни, какими занимаются в свете в продолжение трех недель. Даже указывают и на героя, которому принадлежит честь и удовольствие такого блестящего завоевания. Это не кто иной, как князь Серж Панин.
— Князь Панин! Что касается его, — возразил Марешаль, — то вот уже три недели, как ноги его не было в доме. Так не поступил бы человек, желающий жениться на дочери хозяйки этого дома…
— Друг мой, ведь я повторяю то, что я слышал. Я больше ничего не знаю; вот уже три месяца, как я держусь в стороне, а, кроме того, для меня все равно, будет ли Мишелина мещанкой или принцессой, женой Делярю или женой Панина. Я от этого не буду ни богаче, ни беднее, не правда ли? Стало быть, я нисколько об этом не хлопочу. Конечно, милое дитя имеет достаточно миллионов, чтобы быть легко сбытой с рук. А ее приемная сестра, величественная Жанна, она что поделывает?
— А, мадемуазель Серней, это другое дело! — вскричал Марешаль.
Так как он желал переменить разговор, то охотно стал говорить о приемной дочери госпожи Деварен. Она произвела сильное впечатление на одного из интимных друзей дома, банкира Кейроля, и последний предложил прекрасной Жанне свое богатство и свое имя. Это сильно удивило Савиньяна.
Как, Кейроль? Овернец, суровый и скупой, и хочет жениться на бедной девушке? «Кейроль-Кремень», как называли его в деловом мире за его суровость. Оказывается, что и у такого человека было сердце. Приходилось верить, что обладатель огромного богатства был у ног мадемуазель Серней. Эта необыкновенная девушка поистине достойна миллионов. Ей надлежало быть наследницей госпожи Деварен, а теперь вот Кейроль предупредил всех, желая жениться на ней. Но это еще не все. Когда Марешаль объявил Савиньяну, что прекрасная Жанна наотрез отказалась сделаться женой Кейроля, то последовал взрыв восклицаний и неистовой радости.
— Отказала! А, вот что! Но она сумасшедшая! Не имея ни гроша, она привыкла много тратить. Она воспитана так, чтобы ходить в шелку и бархате, кататься в карете и жить в свое удовольствие. Какая же причина у нее для отказа?
— Никакой. Надменная и спесивая, она объявила, что совсем не любит «этого человека» и что женой его не будет.
Когда Савиньян узнал такие подробности, то его восторгу не было предела. Особенно нравилось ему, что Жанна, говоря о Кейроле, называла его «этот человек». Эта ничтожная девушка, носившая фамилию Серней, незаконное, непризнанное дитя графа и очень легкомысленной певицы, она, такое ничтожество, отказала Кейролю да называла его еще «этот человек»! Это действительно смешно!
А что же сказал об этом добрый Кейроль?
Марешаль отвечал, что банкир после такого приема не переставал ее любить. Савиньян согласился, что это вполне естественно. Прекрасная Жанна ненавидела Кейроля, а он ее обожал. Это в порядке вещей, как ему приходилось часто видеть. Он все это хорошо понял! Ему не надо было изучать женщин. Он видел, как обуздывались еще более разборчивые и гордые, чем мадемуазель Серней. В глубине сердца Савиньяна оставался старый след ненависти к Жанне с того времени, когда младшая ветвь Деваренов могла опасаться, что прекрасное наследство перейдет к приемной дочери. Савиньян давно перестал тревожиться, но враждебное чувство к Жанне сохранялось у него. Всякая неприятность, случившаяся с Жанной, заставила бы его только втихомолку радоваться. Он просил Марешаля дополнить дружеские сообщения. Встав и опершись на доску бюро, с веселой и сладкой усмешкой, он приготовился продолжать расспросы, когда через дверь, из кабинета госпожи Деварен, послышался неясный шум голосов. В ту же минуту отворилась дверь, сдерживаемая женской нервной рукой с короткими пальцами, но рукой самовластной и сильной. В то же время четко были слышны последние слова, которыми обменялись хозяйка и начальник бюро. Голос госпожи Деварен звучал коротко и ясно, немного усиленно и как бы взволнованно. В его звуке слышался даже оттенок гнева.
— Итак, милостивый государь, вы скажите министру, что это мне не нравится! Так «Дом» мой никогда не поступал. Тридцать пять лет, как я веду дела, и всегда я была исправна в них. Мое почтение…
Дверь кабинета, противоположная той, которую держала госпожа Деварен, заперлась, и начальник бюро мягкой поступью прошел в коридор.
Хозяйка вошла.
Марешаль поспешно встал. Что касается Савиньяна, то все его прекрасные решения, казалось, исчезли при звуке голоса его тетки. Он проворно занял угол комнаты и сел на кожаном диване, совсем закрытый большим креслом.
— Понимаете ли вы это, Марешаль, — сказала госпожа Деварен, — они хотят навязать мне агента из министерства и поселить его на заводе, под предлогом контроля! Они утверждают, что все военные поставщики связаны таким обязательством. Представьте себе, эти нахалы принимают нас за врагов. В первый раз мне осмеливаются не доверять. Честное слово, я рассердилась. Целый час я спорила с присланным ко мне чиновником. «Милостивый государь, — сказала я ему, — можете принять предложение, можете отклонить, тем более, что я не нуждаюсь в вас, а вы нуждаетесь во мне. Если вы не купите моей муки, я продам ее другим. Это меня нисколько не смутит. Но позволить, чтобы кто-нибудь здесь распоряжался, как я сама, об этом никогда не может быть и речи! Я слишком стара, чтобы менять свои привычки». После этого начальник отделения ушел. Если министр недоволен, пусть идет жаловаться хоть в Рим. А и то сказать, их меняют, этих министров, каждые две недели. Не знаешь никогда, с кем имеешь дело! Доброго здоровья!
Передавая все это Марешалю, госпожа Деварен ходила по кабинету. Эта женщина с широким, выпуклым лбом сохранила прежнюю величественность. Ее гладкие волосы поседели, но взгляд черных глаз казался еще более оживленным, чем ранее. Она прекрасно сохранила свои зубы, ее улыбка осталась молодой и очаровательной. Она говорила по привычке с воодушевлением, с мужскими жестами, При разговоре с секретарем она как будто брала его в свидетели превосходства своей правоты. В течение часа во время беседы с чиновником министерства ей приходилось сдерживаться. Зато она вознаграждала себя теперь с Марешалем, высказывая совсем свободно свои мысли, без всякого стеснения. Вдруг она заметила Савиньяна, который ожидал конца разговора, чтобы показаться тетке на глаза. Госпожа Деварен резко повернулась к молодому человеку и, нахмуривая слегка брови, сказала:
