пройдя через неф, поставил его рядом с гробом из светлого дерева. Потом опустился на скамью и огляделся по сторонам. Слева сквозь высоко посаженные арочные окна проникали внутрь полосы света. За гробом, усыпанным цветами, сиял крест с непропорционально длинной вертикальной перекладиной. За ним горели электрические свечи; такие же свечи опоясывали люстру, свисавшую на длинной цепи над катафалком. Пресвитерий и неф разделяла арка, к которой, словно гнездо, лепилась кафедра. На арке оранжевыми буквами была выведена цитата из “Послания к Евреям”: Иисус Христос вчера и сегодня и вовеки Тот же.
Все мне казалось каким-то невыразительным. Достойным, но невыразительным. И только когда к гробу подошел сын Балабана, утопавший в плохо сидевшем на нем костюме (вполне возможно, отцовском), похороны обрели некий свой облик.
Петр Грушка сообщил присутствующим, что вот мы и здесь[9].
Кто-то зачитал последнюю эсэмэску Балабана.
Пепа Клич сыграл на виолончели[10].
И плоть стала словом, подумал я. Эту надпись можно выгравировать на могиле любого писателя. Но Балабану она подходит особенно.
“Нина, а ты-то что обо всем этом думаешь?” – неожиданно вспомнил я о ней прямо посреди церемонии. Потому что смерть смертью, но уже сегодня вечером я буду воображать, как ты упираешься своими длинными руками в кафельную стенку университетского туалета, а я стою сзади и приникаю к тебе.
Прежде чем закрыть глаза, ты увидишь эту надпись.
первая глава
Я стоял перед своей участковой докторшей – та проводила профилактический осмотр. Мне было тогда лет одиннадцать. Проверку слуха и зрения я уже прошел и теперь разделся до пояса, чтобы врач могла посмотреть, как развиваются мои скелет и мышцы и послушать стетоскопом дыхание и сердце. Я дрожал от холода и с тревогой ждал, когда она заглянет мне в трусы, потому что на каждом профилактическом осмотре мальчикам профилактически заглядывали в трусы.
Врач механически делала свою работу и вдруг равнодушно спросила меня, как, видимо, спрашивала каждого пациента: “А кем ты хочешь стать?”
За все те годы, что я туда ходил, я сменил множество профессий, но запомнил лишь одну-единственную, как раз эту: “Я хочу стать философом”, – заявил я уверенно в свои одиннадцать лет. Врач взглянула на меня удивленно – она словно бы не ожидала, что осматриваемое ею детское тельце кому-то принадлежит, – но потом все равно взялась за резинку моих трусов, так, точно придвигала к себе неодушевленный предмет. “Яички опущены”, – сообщила она медсестре, проверив гнездо между моих ног; сестра внесла запись в карту, и теперь я два года мог развиваться спокойно.
“Такой шпингалет – и уже философ”, – смеялись обе эти женщины за дверью, пока мы с мамой одевались в приемной.явленный мир
Что еще здесь осталось неизведанным? Я сижу на скамейке, на которой всегда тебя ждал, и стараюсь отыскать что-то, о чем могу рассказать только я. Приятно, конечно, подставлять лицо солнцу, но нет, это точно не погода, ведь погода соответствует прогнозу и метеорологическим моделям, так что описывать ее смысла нет. Прохожие пересекают площадь в разных направлениях[11]; вот площадь я, пожалуй, мог бы запечатлеть, не будь она уже запечатлена – на кадастровых картах, на снимках, на пленке, причем во временной перспективе. Я мог бы описать фасады окружающих меня домов, но и для них уже готовы визуализации, архитектурные чертежи и всякие планы инженерных коммуникаций. Прямо передо мной – фонтан с опоясывающими его стихами Яна Скацела, можно было бы процитировать их и даже продекламировать, но они многажды напечатаны в других книгах. За моей спиной лает собака, которую кто-то ненадолго тут привязал, – так сказать, фрагмент природы, – но за последний год в мире было написано штук шестьсот диссертаций о собаках и еще около пяти тысяч научных статей. А уж о ребенке у фонтана даже упоминать не стоит: его миловидное личико являет собой поле битвы для экспертов, педиатров, развивающих психологов, педагогов, диетологов, юристов и образовательных консультантов, которые, используя родителей как копировальную бумагу, впечатывают свои знания в детское тело.
Все это, однако, – прежний старый мир, материальная основа, пень, лишь недавно поросший свежим цифровым лишайником. Разумеется, я мог бы рассказать о людях, но у каждого второго лежит в кармане смартфон, который знает о своем владельце более чем достаточно и отправляет информацию о собственном местонахождении сразу нескольким приложениям, а те по определенным алгоритмам связывают ее с другой – например, со сведениями о досуговых или сексуальных предпочтениях остальных пользователей платформы для знакомств. О каждом человеке имеется невероятный объем данных, к которым у него нет доступа. Люди в лучшем случае дают расплывчатое согласие на сбор и обработку этой информации, а уж проводятся они безо всякой расплывчатости. Настоящее помешательство на почве описаний, вокруг сплошные бинарные коды, списки скриптов и алгоритмы, которые пашут как проклятые, а не как та кучка рабочих, что стоят в сторонке, опираясь на лопаты и разглядывая проходящих мимо девушек. Потенциально треугольник этой площади уже запечатлен в исчерпывающем междисциплинарном исследовании – надо лишь умело скомбинировать данные или даже сразу написать программу, которая потом проделает то же самое со всеми площадями мира. Так оно и есть – я сижу на скамейке в центре идеально описанного пространства, и если бы я сидел на какой-либо другой скамейке в этом мире, ничего бы не изменилось. Это был ужасно длинный цивилизационный проект, начавшийся с изобретения письменности и закончившийся созданием Web 3.0, и на сегодняшний день транскрипция реальности фактически завершена. Следующий неизбежный шаг – какая-либо ее трансформация: через вмешательство в генетический код, с помощью био-, нанотехнологий и кибернетики или при участии виртуальной реальности.
Позволим себе глоток ностальгии. Раньше писатель был похож на антрополога: оба они описывали миры и то, как ведут себя в них люди. Бронислав Малиновский, один из основателей антропологии, советовал своим ученикам погружаться в среду и фиксировать все, что может оказаться важным. Так же поступали и писатели: рассевшись по углам кофеен, мы заносили в блокноты собственные наблюдения о том, что происходило вокруг и могло представлять какой-то интерес, ведь никогда не знаешь, что с чем сопряжется и куда приведет. Вдобавок тогда еще была жива мечта о Великом Знании, которая таки осуществилась позднее, хотя и в пародийном виде, а также мечта о Великом Романе, который охватит собой абсолютно все. Но вот как быть писателю-антропологу или антропологу-писателю, если он оказался в мире, где все фиксируется в реальном времени, а потом хранится на серверах в зданиях размером с ангары для дирижабля, только упрятанных под землю? Мы живем в полностью описанном, полностью показанном, полностью явленном мире. Если сегодня в джунглях Амазонки обнаружат до сих пор не тронутое
