трески.
Я пошел по темному коридору, толкая двери. Сугробы солнца косо падали за спиной. Везде было тихо — голые стены. Кухня счастливо сияла пластиком и посудой. Я нервничал. Ольги не было. Она звонила полчаса назад. Могло произойти все, что угодно.
В комнате Антиоха был прежний бардак. Если не хуже. Мусорный развал книг, осыпанный машинописью. Сквозняком се закрутило и вынесло в коридор.
Как-то Антиох сказал: «Чтобы написать десять страниц хорошей прозы, надо сперва преодолеть десять тысяч страниц плохой». Иллюстрировал он это личным примером. Я бы умер, а столько не написал.
Нехотя поднял один лист.
«Во-первых, надо было петлю сделать и к пальто пришить — дело минутное. Из лохмотьев он выдрал тесьму в вершок шириной и вершков в восемь длиной. Эту тесьму он сложил вдвое, снял с себя свое широкое, крепкое, из какой-то толстой бумажной материи летнее пальто (единственное его верхнее платье) и стал пришивать оба конца тесьмы под левую мышку изнутри. Руки его тряслись, пришивая, но он одолел и так, что снаружи ничего не было видно, когда он опять надел пальто».
Ничего себе, подумал я.
"Что же касается того, где достать топор, то эта мелочь его нисколько не беспокоила, потому что не было ничего легче. Стоило только потихоньку войти, когда придет время, в кухню и взять топор, а потом, через час (когда все уже кончится), войти и положить обратно.
Но это еще были мелочи, о которых он и думать не начинал, да и некогда было".
Я бросил лист и поднял другой. Передернуло плечи. Было ясное ощущение, что я здесь не один. Кто-то невидимый бродил по квартире, тайком заглядывал в комнаты. Глупости, наверное, игра воображения.
Где-то на краю земли, в другом доме, тонко пищало радио.
«Вдруг он вздрогнул. Из каморки дворника, бывшей от него в двух шагах, из-под лавки направо что-то блеснуло ему в глаза… Он осмотрелся кругом — никого. На цыпочках подошел он к дворницкой, сошел вниз по двум ступенькам и слабым голосом окликнул дворника. „Так и есть, нет дома! Где-нибудь близко, впрочем, на дворе, потому что дверь отперта настежь“. Он бросился стремглав на топор (это был топор) и вытащил его из-под лавки, где он лежал между двумя поленьями; тут же, не выходя, прикрепил его к петле, обе руки засунул в карманы и вышел из дворницкой; никто не заметил! „Не рассудок, так бес!“ — подумал он, странно усмехаясь. Этот случай ободрил его чрезвычайно».
Страница запрыгала у меня в руках. Я больше не сомневался: это о нем, и топор оттуда. Стремительно опустело в груди. Было страшно за Ольгу. Я не знал, что делать. Все это мне очень не нравилось.
Слабый звук донесся из коридора — скрипели половицы. Идущий, видимо, старался двигаться как можно тише: шагнет — остановится, ждет, потом — еще шаг. Я озирался. Колыхалась на окне тюлевая занавеска. Деваться было некуда. Сердце трепетало на самом дне. Ручка дверей повернулась. Я стиснул зубы. В проеме, облитый солнцем, возник человек — невысокий, худощавый.
— Виноват, — сказал он.
Я мелко кивнул — клюнул.
— Квартира была открыта.
Я опять клюнул.
— Я бы не вошел так нечаянно, если бы знал, — вежливо сказал человек.
Он был одет во что-то из прошлого века: черный сюртук, крахмальный воротничок стоймя с отогнутыми уголками, темный галстук.
— Собственно, я к Антону Григорьевичу…
— Прошу, — сказал я и сделал невнятный жест.
Человек заколебался, глядя на пол.
— Тут… книги…
— Это ничего.
— Вы думаете? Впрочем, вам виднее.
Он вошел, осторожно ступая.
— Позвольте представиться — Иван Алексеевич, — изящно и строго наклонил голову.
Я назвал себя и тоже наклонил, сознавая, что мне до него далеко.
— Однако, я хотел бы видеть Антона Григорьевича…
— Его временно нет, — объяснил я.
— Изволят быть — когда?
— Не знаю, — честно сказал я.
Иван Алексеевич слегка помедлил. Сдул пушинку с плеча. Несмотря на тщательность манер была в нем определенная странность.
— Вот как? — нерешительно сказал он. — Весьма печально. Мы с Антоном Григорьевичем должны завершить одно… дело. Смею заверить, очень важное для меня дело. И мне было бы в высшей степени неприятно…
Он чего-то ждал.
— Завершите, — пообещал я.
Я уже поднаторел на обещаниях.
Иван Алексеевич несколько оживился.
— И чудесно! Давно, знаете ли, пора. Но Антон Григорьевич почему-то откладывал.
Я вдруг понял, в чем состояла странность. У этого человека не было лица. Была голова — гладкие, аккуратные волосы, уши по-волчьи острые, твердый подбородок, шея в петле галстука. А лица не было. Вместо него клубилось туманное пятно.
Между тем Иван Алексеевич с интересом оглядывался.
— Да, именно так я себе это и представлял. — Сплел пальцы с розовыми ногтями. — Я здесь впервые, но именно так — хаос и запустение. Теперь многое становится понятным.
Когда он говорил, то в пятне что-то неясно проступало, какие-то теневые очертания.
Повернулся ко мне.
— Надеюсь, я не позволю себе ничего лишнего, если попрошу осмотреть? Вы только не подумайте, что я хочу… изменить образ. Нет! Чисто профессиональное любопытство. Я ведь и сам в некотором смысле…
— Ради бога, — сказал я, подразумевая комнату.
Но Иван Алексеевич вдруг жадно уставился на меня. Как на чучело. Как на редкий экспонат в музее. Пошел вокруг, придирчиво изучая — до неприличия. Всплеснул узкими ладонями.
— Пре-лест-но! Прямо-таки прелестно! Ведь может, когда захочет. Волосы натуральные? — Протянул руку, чтобы потрогать, отдернул. — Вы извините, что я без церемоний, — общая судьба, — запнулся, сухо добавил, — я имею в виде посмертную судьбу… И глаза совсем живые — испуг, растерянность. Честное слово, молодец! Это очень трудно, чтобы живые глаза. Уж вы мне поверьте. Костюм сделан превосходно. Современные моды?
Мне было неловко под его пристальным взглядом. Что он такого нашел? Я невзначай оглядел себя, проверяя, — все было на месте.
— Право, прелестно, — покачивая легкой головой, заключил Иван Алексеевич. Он, казалось, был удовлетворен. — Простите за назойливость. Кто вас писал?
— Э-э-э… — сказал я.
— Ну — автор?
— Э-э-э…
— Из какого романа? — чуть-чуть раздраженно спросил Иван Алексеевич. — Если, конечно, не секрет.
— Не понимаю, — признался я.
Он поглаживал подбородок — так и застыл.
— Ах, вот что… — и после тягостной паузы. — А я было решил… Н-да! У вас что же, и кровь — красная? Хотя — не имеет значения. Н-да!.. Кстати! Раз уж мы встретились. Я слышал, тут обо мне сложилось определенное мнение: сухарь, ироник, себялюб…
— Ну что вы, — возразил я.
Он сделал быстрое движение.
— Некоторые даже говорят — циник.
— Не может быть.
— Представьте, говорят, — у него в голосе
