правда, почестнее, ну да ладно. Но вот от того, что я к этой дурынде какое-то время как к потенциально разумной относился и даже некоторые романтические чувства питал (или остатки Михолапа во мне, непринципиально) — реально противно. Не секс, а издевательство над своей тонкой душевной организацией выйдет.
Но бегать от неё… да щаззз! Путь добирается, а я её пошлю подальше, принял я взвешенное решение. И добралась: встала в паре метров, до меня и перил не доходя, сопит. Ну а я на неё, как понятно, внимания не обращаю, природами любуюсь. Хотя чувствами беролака отслеживаю и даже сам слегка обернулся без внешних проявлений. Дурында и всё такое прочее — мои предположения. Вероятные на девяносто девять процентов, а никак не на сто. И вот вонзит эта какая-нибудь агентша Пряного острова в мои нежно оберегаемые недра какой-нибудь ножик класса «смерть беролака». И буду я по нави бродить, жалуясь ехидной луне на неустройство Мира и всеобщий сволочизм.
Но никаких ножей в меня вонзать дурында не собиралась. Постояла с минуту, посопела и выдаёт:
— Михайло Потапыч… — жалобно так ещё, сволочь такая.
Не обращать на такое внимание — глупо уже с моей стороны. Повернул морду, надменную и удивлённую:
— Ну? — приподняв бровь уточнил я.
— Михайло Потапыч, я перед вами… — выдала эта девка, запнувшись, типа в «волнении великом».
Может, и не играет, но мне как-то пофиг совершенно. И общаться с ней никакого желания.
— А мы с тобой, девка, знакомы? — с хорошо отыгранным недоумением спросил я.
— Я… Вы… — бормотала она, краснея мордой, развернулась и убежала.
И ещё всхлипывала на бегу. Вот слов цензурных нет, мысленно пожал я плечами, взглянул мимоходом на бледную в лучах заката луну, да и махнул рукой. Если бы эта дура была для Лидарёныша чем-то, кроме способа самоутвердиться, то можно было что-то выкружить. Но на Лиру ему пофиг, гарантированно: лицедейством этот засранец не владеет, мыслишки его на роже написаны. Так что никакого «агента в тылу врага» или агента влияния я из этой дуры не получу. Общество её мне откровенно неприятно, так что и время на неё тратить смысла никакого.
«И мёдом не кормила!» — включился в мой внутренний монолог Потап, дополнив жуткие преступления девки перед моим почтенством.
— И это тоже, — не стал спорить я. — Потап, а что ты такой молчаливый-то? — заинтересовался я.
Ну просто не то, чтобы я без комментариев мохнатой задницы жить не могу (хотя иной раз он действительно поднимает настроение, только ему я этого не скажу). Но на новые впечатления и новых людей в окружении, да и на мои мысли он обычно реагирует своими Особо Ценными Комментариями. И ладно бы, пока я в Золотом собирался: там не только «кино про меня» смотреть было неприятно, я бы сам из себя в то время вышел, а то очень уж меня колбасило и бесило всё.
Но на Гордости я, со второго дня, вполне спокойный. Любопытствую, интересуюсь, а Потап — жопа любопытная. И, по логике, должен с интересом смотреть кинцо и комментарии свои вставлять. А от него — слабое ощущение, не более.
«Не знаю я! Отстань, шебуршень!» — прям рявкнул Потап. — «И Я — СПАТЬ!!!» — чуть не устроил мне инсульт миосульта своим воплем мохнатый.
Я башкой помотал, охарактеризовал незлобивым словом (не больше чем на минуту), кто этот засранец меховой есть. И решительно потопал в свою каюту. По пути бросив Гритке:
— Передай капитану и господам офицерам мои сожаления — нездоровится.
— Как скажете, почтенный. А что стряс…
— Бегом! — ласково улыбнулся я, и парня как ветром сдуло.
Завалился я на койку, став проваливаться в берлогу-пещеру Потапа. Потому что поведение для его мохнатой задницы ни черта не типичное. А про духов я знаю не так и много, и что первым приходит в голову: Потап как-то завязан на леса Зиманды. Мы от них удаляемся, а ему становится плохо. Не факт, что так, но первое, что приходит в голову. Ну и в таких раскладах надо валить со страшной силой с этой калоши, да и чёрт с Корифеем и рядом и прочей фигнёй. Жить (пусть без комфорта и хреново) можно и в жопемира волных земель. А вот без Потапа не факт, что получится, да и меня как бы на войну везут. В общем, понять, что творится с мохнатой задницей, надо срочно.
Древесно-лиственная берлога предстала перед моим душевным взглядом через минуту. И была древесной, лиственной и всё так же освещаемой светючими ягодами. Хотя, если подумать, света от этих овощей, по логике, не должно хватать на немалое пространство, а освещено всё прекрасно. С другой стороны — это место в мире мёртвых, нави или каком-то мистическом плане, так что логика и законы физики здесь применимы весьма условно.
А сам Потап вызывал практически жалость: валялся этакой тряпочкой, с несчастной мордой, медленно перекатываясь.
— Что это с тобой, Потап? — поинтересовался я, на уже серьёзно обеспокоенный.
«И сюда добрался, шебуршень беспокойный! Плохо мне, у-у-у…» — недовольно сообщил мне топтыгин.
— А что случилось-то?
В ответ Потап, постанывая и порыкивая, завалил меня мыслеобразами. Поскольку это были мыслеобразы, то общий эмоциональный посыл был: «это ты во всём виноват», «не особо виноват, но не я же», ну и «пока ты на этой бесовской таратайке — я буду спать!»
Разбор привёл к тому, что я умеренно и не слишком сильно поржал. Дело выходило вот в чём: у Потапа нарисовалась… морская болезнь. Причём зрительно-психологическая, а не физиологическая. Этому деятелю было интересно, но та часть восприятия меня, что была ему доступна, плавно покачивалась туда-сюда. Что за пару часов привело топтыгина в состояние недееспособной страдающей тряпочки (ну, тряпищи, по большому счёту, но так). И оценить иронию момента что мне — нормально, а от картинки его крючит, Потап не мог.
«Скоти-и-ина» — провыл страдающий мохнатый на мои мысли.
— Естественно, — честно и не без некоторой гордости признал я. — Только мы же уже плавали на речном корабле. И всё было нормально.
«Я за тобой не смотрел почти», — буркнул Потап. — «И там так не качалось!!!»
Разбор полётов выявил такие вещи: во-первых, Потап в момент, когда мы плыли к Золотому, приглядывал за мной редко и вполглаза (ну кроме акта пожирания духов-рыбы, само собой). Занят был, судя по недооформленным образам, «душевной
