по ней веду танк. Под гусеницами скрежещут битые кирпичи, железная арматура, рассыпаются деревянные конструкции. Но от меня зависела жизнь всего моего экипажа. Во многом я нес на себе ответственность.
В той битве не было четкой разграничительной линии: вот там немцы, здесь — мы. А было так. Сегодня они взяли центральный вокзал, а завтра мы его отбили. Они вышли на окраину города, мы пошли в бой, и опять немцы пошли в наступление. В городе живого места не было. И нам приходилось воевать на улицах, выкуривая немцев из зданий и укрепленных позиций. Чтобы тебе понятно было, это примерно так, как известная русская игрушка «Мужик и медведь»: то один кувалдой колотит, то другой.
Помню, как однажды один экипаж из нашей роты тянул застрявшую машину, у нее заклинило гусеницу. Притаившиеся в подвальном помещении немцы неожиданно ударили фаустпатроном по буксировочному танку, и он мгновенно вспыхнул, как спичка. Спасся только механик-водитель. Остальные ребята сгорели на наших глазах, и мы ничем не могли помочь. Зато с фашистами посчитались, раздолбили весь подвал. От гадов, наверное, даже пуговиц не осталось.
Немцы наших «КВ» боялись. Немецкие танки не пробивали нашу броню, и мы использовали эту неуязвимость сполна.
Павел Иванович замолчал. Стал смотреть на свои руки, сжимая и разжимая пальцы. Затем поднялся, подошел к берегу Илима. Почуяв человека и опасность, исходившую от него, из десятков прибрежных гнезд-нор, вырытых в береговом обрыве, в небо поднялись стрижи. Они шумно хлопали своими крылышками, дружно кричали, пытаясь отпугнуть нежданного гостя.
— Ты посмотри, Мишаня, стрижи.
— Еще не улетели, — удивился Мишка.
— А куда они улететь должны? — спросил тракторист.
— В Африку — с уверенностью ответил мальчик.
— Куда? — удивился Павел Иванович.
— Наш учитель говорил, что в Африку, и улетают они туда в первой половине августа. Что же их задержало?
— Наверное, потомство, — предположил Павел Иванович.
— Да, наверное, птенцы уму-разуму не набрались, — согласился Мишка.
Павел Иванович нежно посмотрел на подростка и улыбнулся.
— Это ты у нас, Мишаня, уже большой и умный. А птенцы, конечно, глупые. Но их для этого и учат взрослые птицы, чтобы в дальнейшем не было у них бел.
Павел Иванович поднялся и пошел к трактору. Мишка поспешил за ним.
— Люблю работать осенью, мошка и комары исчезают, спокойствие наступает, — как будто сам себе сказал тракторист.
— Павел Иванович, а про Сталинград на следующем перекуре расскажешь?
— Что рассказать тебе, Мишаня, я ведь не был генералом, даже до командира танка не дорос, в смотровую щель мало, что видно. То, что увидел, осталось в памяти моей навсегда. За войну пришлось уничтожать гусеницами и танки, и пулеметные гнезда, и людей. Это не только в Сталинграде, повсюду. Свою землю жалко, и топтать эту землю жалко, и дома русские, занятые фашистами, рушить. А в Германии — только в радость. Я не мстительный человек, но возмездие быть должно. И мы им всем отомстили, да так, что и правнуки их не забудут.
Павел Иванович тяжело вздохнул, подняв голову, расправил грудь. Мишке показалось, что этой своей героической головой он уперся в небо и стал выше, мощнее прежнего. Казалось, что это глубокое, чистое, не виденное Мишкой в такой красоте небо держится сейчас на могучих плечах этого славного воина, а своей грудью заслоняет он и поле, и деревню, и Мишку от чего-то страшного, не уничтоженного до конца. Но разве что-то плохое в мире может случиться, пока есть такие герои, как Павел Иванович.
— Да, у нас красота неописуемая. День чудесный, несмотря на то, что последние летние деньки на дворе. Но хватит, покалякали, пора за дело. Да ладно тебе, не дуйся, Мишаня, вот дело сделаем, наговоримся.
Мишка и не обиделся, он отвернулся от Павла Ивановича, чтобы сохранить в памяти только что виденный его богатырский образ. Тракторист пошел к плугу, потом обернулся к Мишке и здоровой рукой крепко прижал его к себе.
— Не обижайся Мишаня. Для меня ты дорогой человек. Это я ведь и за тебя бил фашистов, чтобы ты любовался нашим небом, рекой, полями. Зачем. тебе знать подробности? Они кровавы, отвратительны, бесчеловечны, Война — дело не романтическое. Да и танки теперь другие, лучше, крепче прежних. Читай книжки о войне, там все правильно написано. У войны ведь, кроме боевой части, есть другие стороны — политические, философские, экономические. А если говорить о танках, то это интереснейшая научно-техническая страница нашей истории. История о технических достижениях не менее интересна, чем тактически-боевая. Вот и наш с тобой трактор скоро в музей отправится, а на его месте появится новый, красивый, послушный, и ломаться он не будет никогда.
Голос Павла Ивановича завибрировал как будто от сильного волнения, или от вдохновения, или от понимания значимости своего дела — прежнего, танкового, и нынешнего — тракторного. Но он овладел волнением и напоследок сказал просто и ясно:
— Что я знаю про войну? Я же рядовым был. Им и остаюсь.
— Я тоже — прошептал Мишка.
Часть третья. Создатели танков
Так сложилось, что в армию при достижении восемнадцатилетнего возраста меня не взяли, помешала отсрочка по специальности. Иркутский техникум транспортного строительства, в котором я учился, направил нас почти на годовую практику в глухой угол, расположенный на стыке Горного Алтая, Саян и Кузнецкого Алатау.
Мне не забыть никогда Горную Шорию и ту свою труднейшую в жизни практику. Но к танкам это отношения не имеет. А позже, когда пришла повестка в армию, того доброго майора в военкомате уже не было, и никто не спрашивал, куда я хочу пойти служить. Но танки меня не отпустили, они все-таки оказались в моей судьбе.
Почти двадцать лет я занимался строительством различных объектов. Это были здания и сооружения для научных учреждений, жилые дома, животноводческие фермы, котельные и инженерные сети.
Специально танками я не интересовался, о новых машинах информация была крайне скудной. До простого человека практически ничего не доходило, по-прежнему все находилось под грифом «секретно».
И только после распада Советского Союза появилось много публикаций, рассказывающих об истории отечественного танкостроения в послевоенный период.
