Жемчуга Алексея Толстого
В первые годы в Петербурге Толстой, как уже сказано, вместе с наезжавшей к нему из Самары матерью участвовал в каких-то весьма периферийных литературных кружках (например, в 1903 году бывал на четвергах З. Ю. Яковлевой[20], посещал до 1906 года кружок «Журнала для всех»[21]) и в ранних стихах показал вполне низовую художественную ориентацию. Новые же устремления его запечатлел стихотворный сборник «Лирика», вышедший в начале 1907 года, еще в разгар их тайного романа с Соней, ей же и посвященный — правда, без указания имени: «Тебе, моя жемчужина» (Смола 1985а; Гончарова 1995).
Первая книжка. Обложка К. П. Фан-дер-Флита
Книжку помог выпустить дальний родственник, энтузиаст новой поэзии (и поэт), чиновник Константин Фан-дер-Флит, который даже сам нарисовал к ней «беспредметную» обложку. О Фан-дер-Флите Толстой вспоминал в очерке «О себе» в 1929 году:
У него нехватало какого-то пустяка, винтика, чтобы стать гениальным в любой области — в этом я до сих пор твердо уверен. Он познакомил меня с новой поэзией — Бальмонтом, Вячеславом Ивановым, Брюсовым. В мезонине, в жарко натопленной комнатке, почти касаясь головой потолка, он читал стихи. Он говорил о них, выворачивая губы, по штукатуренным стенам металась его усатая, бородатая тень — он чорт знает что говорил. На верстаке, рядом с лампой, стояла построенная им модель четвертого измерения. Закутываясь дымом, он впихивал меня в это четвертое измерение.
В 1907 году я начал писать жестокие стихи и бегал их читать на мезонин к Константину Петровичу — вывертывался наизнанку, чтобы он их похвалил (ПСС-13: 557).
Этот персонаж чрезвычайно напоминает Н. Кульбина и его будущую роль катализатора художественных новаций при собственном нереализованном потенциале, в сочетании с профессиональной деятельностью в сфере, далекой от искусства, и теософско-«научными» увлечениями.
В «Лирике» почти не осталось следа от клише низовой леворадикальной поэзии 1905 года. Толстой здесь открывает поэтическую современность, то есть подпадает под влияние Андрея Белого и Бальмонта, мотивами, ритмами и интонациями которых проникнут этот сборник. Задают тон подражания космическим фантазиям Андрея Белого, например:
Подо мною небо в алой багрянице,Вырастают крылья, крылья белой птицы,Небо все в рубинах.
Знойными руками разорвал я ткани,Я купаюсь в алом, я дышу огнями,Я в моих глубинах.
«Андрею Белому». (Толстой 1907: 9)
Свободная строфика также заимствована у Белого:
Мы одинокиВ белом просторе;ДалекиДни и долинное горе.СтрогиМолчанья;Мы — богиПьем непорочность лобзанья.
«Андрею Белому». (Толстой 1907: 17–18)
Иногда слышится Блок:
Не видно лиц; согнуты спины.И воздух темный дряхл и старОт дыма едкого сигар.Так без конца текут лавины.
(Там же: 10–11)
Можно попытаться прочесть книжку как «песнь торжествующей любви» юного автора начала века, реконструируя общие черты, усвоенные молодым поколением эпигонов символизма у первооткрывателей. Но наивные стихи эти освещены и присутствием любимой; можно прочесть ее и как «автопортрет с Софьей на коленях», восстановив психологический колорит его любви, — то есть как своего рода «лирический дневник».
Сквозной характеристикой Софьи («жемчужины») в ней служит белый цвет. Стихотворение «Под солнцем», все построенное на ритмических ходах и строфике «Золота в лазури», пронизано мотивом белизны: в соответствии с теорией «священных цветов» белый означает непорочность. И действительно, перед нами своего рода гимн «непорочному браку» — правда, кажется, все же в другом, чем у символистов, смысле:
…Мы — богиПьем непорочность лобзанья.— ОтдайсяНа белой постели снегов,ОтдайсяВ сияньи алмазных венцов.Влюбленные,Стройно нагие,Золотом бледных лучей залитыеБудем мы вечно лежатьУсыпленные,Будем сиятьНедоступным кумиром,Белым и дальним,Над миромПечальным.Будем над миром сиять. —И бракСовершился.Долинный нерадостный мракЗноем алмазных лучей озарился.
(Там же: 20)
Сюжет здесь движется от сверхчеловеческого «непорочного лобзанья» к космическому браку, освященному «алмазными венцами» снежных гор (не ездили ли они кататься с гор в Финляндию?). Во второй половине текста влюбленные, нагие (несмотря на снега вокруг?) и прекрасные, в золоте лучей увидены снизу как сакральный «кумир», вознесенный «над миром печальным». Наивная цельность и «победность» этого счастливого сюжета представляет детскую вариацию на тему Белого, совершенно лишенную присущему Белому «надрыва». «Непорочное лобзанье» оказывается, в розановском духе, безгрешностью молодого счастливого брака.
Не только любовь к экзотической Софье оказывается шоком, но шок ждет провинциала и на «новых» и «безумных» путях, с экзотическими культурными ориентирами: «пурпурными, жгучими волнами» и «новыми звуками»: здесь колыхаются, качаются, сплетаются перепевы, стоны, звоны, туманы, хаосы, лучи, волны — словом, все напоминает Бальмонта:
Я хотел воплотить наболевшие отзвуки стонов,Разорвать все туманные ткани,И воздвигнуть из мрамора хаосы зданий,Колыхнуться в лучах перепевами звонов.Но меня закачали пурпурные, жгучие волны,И обвили нагие прекрасные руки,И сплелись непонятные, новые звуки,Безумия полны.
(Там же: 27)
Психологический пейзаж на этом этапе любовно-культурного морока составлен из символистских визуальных эмблем:
Колыхаясь, дрожит паутина,А за нею обрывки тумана,И как будто раскинулись перья павлинаИ улыбка рогатого Пана.
(Там же)
Конечно, здесь имеются в виду петербургско-символистские туманы и врубелевские образы: «Пан» и «Демон поверженный» с психоделическими павлиньими перьями, в которые укрыто его рухнувшее, изломанное тело. Трагедия врубелевского безумия, связанная с этой картиной, разворачивалась в том же 1907 году.
Углубляются женские образы. Лейтмотивная белизна в сборнике Толстого иногда не только символическая, а явно телесная, эротическая окраска, хотя на фотографиях Соня предстает тонкой смуглоликой брюнеткой:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
