что система, основанная на
личном интересе, с гораздо большей вероятностью даст результат. Когда мы усердно трудимся в погоне за собственными интересами, мы неосознанно и ненамеренно работаем на благо общества в целом. Здесь следует привести еще одно известное высказывание Смита: «Не от благожелательности мясника, пивовара или булочника ожидаем мы получить свой обед, а от соблюдения ими своих собственных интересов. Мы обращаемся не к гуманности, а к их эгоизму и никогда не говорим им о наших нуждах, а лишь об их выгодах»[10].
Наконец, четвертая великая идея – невидимая рука рынка. Смит описывает, как рынок естественным образом регулирует сам себя, без управления извне. Если продавцы приносят на рынок меньше, чем хотят покупатели, в силу закона свободной конкуренции покупатели будут повышать цену. Если продавцы приносят на рынок больше, чем хотят покупатели, цена упадет. Цена становится результатом действия спроса и предложения. Кроме того, конкуренция служит своеобразным ограничителем. Если попытаешься назначить слишком большую плату за товары, то останешься без покупателей. Если будешь слишком мало платить работникам, то останешься и без них.
Смит также описывает, как рыночная цена будет в дальнейшем регулировать предложение. По мере изменения цены продавцы и производители естественным образом склонны уделять внимание изготовлению более дорогих товаров и отказываться от дешевых. Поскольку цена повышается из-за возникшего дефицита, такой механизм поможет регулировать спрос и предложение без вмешательства извне. Никакой чиновник не должен приказывать людям производить больше того или меньше этого – все решает рынок. Смит, вслед за физиократами, ясно дает понять, что главная задача правителя – установить верховенство закона и посторониться.
Вот так и выглядит свободная рыночная экономическая система, подпитываемая личными интересами и регулируемая невидимой рукой рынка.
– Итак, Адам Смит считал, что эгоизм – это хорошо, рынки – тоже хорошо, а правительство должно просто стоять в сторонке. Верно?
– Именно так карикатурно его идеи формулировали правые идеологи, однако все гораздо сложнее.
– Я знал, что ты это скажешь.
– Смит определенно не считал жадность достоинством и с презрением относился к жажде денег и власти. В «Теории нравственных чувств» есть прекрасный раздел, где он описывает человека, который всю свою жизнь проводит в неустанной погоне за богатством только для того, чтобы понять: он впустую растратил свою молодость. Гениальность Смита раскрывается в конце обличительной истории, когда он вдруг добавляет: «И хорошо, что сама природа обманывает нас в этом отношении: производимая ею в нас иллюзия возбуждает творческую деятельность человека и постоянно поддерживает ее»[11]. Постыдный эгоизм, как ни парадоксально, побуждает нас «создавать науки и искусства, которые облагораживают и облегчают наше существование»[12]. Порок одного человека может стать добродетелью для общества.
И уж точно Смит не считал рынки по умолчанию справедливыми. Говоря об оплате труда, он указывает на то, что в переговорах между землевладельцем и рабочим существует большой перевес сил. Рабочие бедны, а помещики богаты. В споре один может занять выжидательную позицию, другому нужно прямо сейчас кормить семью.
Это чрезвычайно важный пункт. Современные сторонники экономической теории невмешательства часто основывают ее моральную легитимность на идее о том, что свободный и честный обмен по определению является благом. Если бы сделка, заключенная добровольно, не улучшала положение обеих сторон, то она бы просто не состоялась. Логика кажется несокрушимой. Если обе стороны обмена не рассчитывают получить выгоду, зачем его совершать? Конечно, сторона с большей переговорной силой, скорее всего, выиграет, но, если другая сторона тоже получит выгоду, пусть и меньшую, – почему бы и нет? Однако Смит осознавал, что на дисбаланс сил и неравенство результатов нельзя закрывать глаза.
Смит также не считал, что правительства никогда не должны вмешиваться в работу рынков. Тем не менее государство, по его словам, должно обеспечивать социальные блага, такие как образование для простых людей, и подобные противоречия смущают его современных сторонников, рыночных фундаменталистов.
Адам Смит верил в способность рынка сделать нашу жизнь лучше, но не был слепым приверженцем политики невмешательства. Он не выступал против любого государственного влияния и не называл эгоизм добродетелью. В его объемных трудах можно найти и тезисы в поддержку невмешательства, и высказывания в пользу регуляции со стороны правительства.
Я так долго говорила о Смите отчасти потому, что его часто толкуют превратно. Однако он – не единственный важный мыслитель тех времен. Хочу быстро рассказать о Томасе Мальтусе (1766–1834) и Давиде Рикардо (1772–1823). Закончим, как раз когда подойдем к дому.
– Отлично. Только давай покороче.
– Адам Смит мыслил позитивно. Он смотрел на мир и видел возможности для улучшения. Его преемники Мальтус и, в меньшей степени, Рикардо были настроены более мрачно. Мальтус, священник, заметил, что он гораздо чаще крестит юных, чем отпевает стариков. И он увидел, сколько бедняков в его приходе. Он связал два наблюдения и написал о них «Опыт закона о народонаселении: как он влияет на будущее улучшение общества» (1798). В книге он пришел к удручающим выводам. Во-первых, население ограничено средствами к существованию. Как он выразился, «именно количество пищи регулирует численность человеческого вида». Во-вторых, население будет увеличиваться вместе с увеличением средств к существованию. Только вот темпы роста у них очень разные. Население растет в геометрической прогрессии, а его благосостояние – в арифметической (или линейной, как мы сказали бы сейчас).
– Подозрительно похоже на математику…
– Попробую упростить. Представь мужчину и женщину, счастливо женатых, живущих на ферме с полем, которое они возделывают. У нашей пары четверо здоровых детей. Эти четверо детей, если у них, в свою очередь, будет по четыре ребенка, произведут на свет шестнадцать детей. Если у каждого из шестнадцати детей родится еще по четыре, получится уже шестьдесят четыре. Население увеличилось с двух до шестидесяти четырех за четыре поколения. Это геометрическая прогрессия. Мальтус считал, что производство продуктов питания никогда не сможет угнаться за таким ростом, в лучшем случае увеличиваясь линейно. Чтобы прокормить первоначальных двух человек, требуется одно поле, и каждое новое поколение может возделывать еще одно поле. За четыре поколения мы переходим от одного поля к четырем, и если вначале один человек кормился за счет половины поля, то теперь каждому достанется всего лишь 6,25 % поля для выращивания картофеля или моркови. И это еще оптимистичный прогноз. Мальтус видел убывающую отдачу от каждого нового возделываемого поля. Лучшие земли всегда обрабатываются в первую очередь, а любые новые поля почти всегда будут менее урожайными, чем уже используемые. Это привело Мальтуса к третьему печальному заключению: если население не уменьшится из-за болезней или войн, неизбежно наступит голод.
– Что ж, тут я согласен. Ничто так не
