Рип возобновил свои странствования и былые привычки; он разыскал также старых приятелей, но и они были не те: время не пощадило и их! По этой причине он предпочел друзей из среды юного поколения, любовь которого вскоре снискал.
Свободный от каких бы то ни было домашних обязанностей, достигнув того счастливого возраста, когда человек безнаказанно предается праздности, Рип занял старое место у порога трактира. Его почитали как одного из патриархов деревни и как живую летопись давних, «довоенных времен». Миновало немало дней, прежде чем он вошел в курс местных сплетен и уяснил себе поразительные события, происшедшие за время его многолетнего сна. Много чего пришлось узнать Рипу: узнал он и про войну за независимость, и про свержение ига старой Англии, и, наконец, что он сам превратился из подданного короля Георга III в свободного гражданина Соединенных Штатов. Сказать по правде, Рип плохо разбирался в политике: перемены в жизни государств и империй мало задевали его; ему был известен только один вид деспотизма, под гнетом которого он столь долго страдал, — деспотическое правление юбки. По счастью, этому деспотизму тоже пришел конец; сбросив со своей шеи ярмо супружества и не страшась больше тирании хозяйки ван Винкль, он мог уходить из дому и возвращаться домой, когда пожелает. Всякий раз, однако, при упоминании ее имени он покачивал головою, пожимал плечами и возводил вверх глаза, что с одинаковым правом можно было счесть выражением и покорности своей печальной судьбе и радости по поводу неожиданного освобождения.
Рип рассказывал свою историю каждому новому постояльцу гостиницы мистера Дулитля. Было замечено, что вначале он всякий раз вносил в эту историю кое-что новое, вероятно из-за того, что только недавно пробудился от своих сновидений. Под конец его история отлилась в тот самый рассказ, который я только что воспроизвел, и во всей округе не было мужчины, женщины или ребенка, которые не знали ее наизусть. Иногда, впрочем, выражались сомнения в ее достоверности; кое-кто уверял, что Рип попросту спятил и что его история и есть тот пункт помешательства, который никак не вышибить из его головы. Однако старые голландские поселенцы относятся к ней с полным доверием. И сейчас, услышав в разгар лета под вечер раскаты далекого грома, доносящиеся со стороны Каатскильских гор, они утверждают, что это Гендрик Гудзон и команда его корабля режутся в кегли. И все мужья здешних мест, ощущающие на себе женин башмак, когда им жить становится невмоготу, мечтают о том, чтобы испить забвения из кубка Рипа ван Винкля.
ЭДГАР ПО
Многие критики считают Эдгара По (1809–1849 гг.) «отцом» научной фантастики. Действительно, самые головоломные ею повествование основаны прежде всего не на признании сверхъестественных сил, а на рационалистическом, научно понимаемом допущении.
Однако у Э. По было немало предшественников в американской литературе. Более того, почти во всех научно-фантастических произведениях знаменитого писателя использованы идеи, ситуации я даже тексты его менее известных коллег.
И это понятно. Идеи носились в воздухе, попадали в разные души и прорастали там по-разному. Лишь в немногих произведениях достигался гармоничный синтез «научности» и «литературности».
В творчестве Эдгара По разработаны два направления собственно научно-фантастической литературы в отличие от научно-популяризаторской литературы. Первое использует научность ради достижения литературного эффекта, создания эстетической, эмоциональной атмосферы странности или бездонности мира и всего, что в нем. Второе использует литературность ради обоснования научной, социальной или философской гипотезы, создания необычного, парадоксального логического каркаса мира, общества, человека. Иногда оба направления сосуществуют в одном и том же произведении.
Вспомним, например, рассказ «Правда о том, что случилось с мистером Вальдемаром». К умирающему Вальдемару приходит гипнотизер, чтобы как-то помочь ему. Начинается сеанс месмеризма. Вальдемар засыпает и под гипнозом переходит в другой мир, «умирает». Вдруг присутствующие застывают в ужасе — язык трупа вибрирует, раздается голос: «Я мертв». Мертвый Вальдемар семь месяцев лежит у себя в доме, не изменяясь. Врачи и гипнотизер ежедневно навещают его. Наконец принимается решение пробудить Вальдемара. Следует несколько пассов, раздается нечеловеческий крик «умер! умер!», труп вибрирует и рассыпается в прах. Научная спекуляция о тайне смертного мгновения, о диалектике «тела» и «души» отлита во впечатляющую литературную форму.
В произведениях «Поэма в прозе», «Эврика» и в «Меллонта Таунта» (это художественный репортаж из 2848 года с борта туристского летательного аппарата «Скайлак» — «Жаворонок») наука и сама в высшей степени симметричная вселенная возводятся на пьедестал поэзии. Э. По художественными средствами описывает свою интуитивную модель космоса, не столь уж далекую, кстати, от представлений современной науки.
«Необыкновенное приключение некоего Ганса Пфалля» (1835 г.) — одно из первых в США описаний путешествия человека на Луну.
НЕОБЫКНОВЕННОЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ НЕКОЕГО ГАНСА ПФААЛЯ[4]
Согласно последним известиям, полученным из Роттердама, в этом городе представители научно-философской мысли охвачены сильнейшим волнением. Там произошло нечто столь неожиданное, столь новое, столь несогласное с установившимися взглядами, что в непродолжительном времени, — я в этом не сомневаюсь, — будет взбудоражена вся Европа, естествоиспытатели всполошатся и в среде астрономов и натуралистов начнется смятение, невиданное до сих пор.
Произошло следующее. Такого-то числа и такого-то месяца (я не могу сообщить точной даты) огромная толпа почему-то собралась на Биржевой площади благоустроенного города Роттердама. День был теплый — совсем не по времени года, — без малейшего ветерка; и благодушное настроение толпы ничуть не омрачалось оттого, что иногда ее спрыскивал мгновенный легкий дождичек из огромных белых облаков, в изобилии разбросанных по голубому небосводу. Тем не менее около полудня в толпе почувствовалось легкое, но необычайное беспокойство: десять тысяч языков забормотали разом; спустя мгновение десять тысяч трубок, словно по приказу, вылетели из десяти тысяч ртов и продолжительный, громкий, дикий вопль, который можно сравнить только с ревом Ниагары, раскатился по улицам и окрестностям Роттердама.
Причина этой суматохи вскоре выяснилась. Из-за резко очерченной массы огромного облака медленно выступил и обрисовался на ясной лазури какой-то странный, весьма пестрый, но, по-видимому, плотный предмет такой курьезной формы и из такого замысловатого материала, что толпа крепкоголовых бюргеров, стоявшая внизу разинув рты, могла только дивиться, ничего не понимая. Что же это такое? Ради всех чертей роттердамских, что бы это могло означать? Никто не знал, никто даже вообразить не мог, никто — даже сам бургомистр мингер Супербус ван Ундердук — не обладал ключом к этой тайне; и так как ничего более разумного нельзя было придумать, то в конце концов каждый из бюргеров сунул трубку обратно в угол рта и, не спуская глаз с загадочного явления, выпустил клуб дыма, приостановился, переступил с ноги на ногу, значительно хмыкнул — затем снова переступня с ноги на ногу, хмыкнул, приостановился и выпустил клуб дыма.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
