выполнить какие-то свои обязанности. Я слышал, как у меня за спиной Луиза готовит посуду для образцов. Я боролся с непривычными для меня слезами. Плакал я редко, и не из стыдливости или неправильных представлений о мужском характере, а скорее из-за отсутствия потребности. А сейчас я плакал, это было сильнее меня, потому что я понял, насколько испакостил свою жизнь. До моего голого плеча дотронулась чужая рука. Я, как мог, вытер слезы.
– Что с тобой? – прошептала Луиза.
Я забыл, что она, как ни крути, была единственным человеком на этой земле, который читал меня, как открытую книгу. С ума сойти. Когда она произносила эту фразу, в ее голосе неожиданно прорезалась та мягкость, какой я не слышал уже десятилетия. Была ли она искренней? Мне хотелось надеяться на это, иначе пришлось бы усомниться в том, что когда-то я любил хорошего человека. Тем не менее я сбросил ее руку. Я не нуждался в ее опеке. Она больше ничем не могла мне помочь.
– Я устал, вот и все.
– Наверное, мне не надо было просить тебя сопровождать нас.
– Что об этом говорить… но вообще-то, по-моему, это никак не связано с тобой…
– Что ты будешь делать?
– Уеду куда-нибудь.
– Сбежишь… Ты всегда сбегал, Гари.
Я выпрямился и смотрел на нее сверху вниз с высоты моего роста. Она не отступила. Вся власть была в ее руках.
– А разве меня что-то удерживало?
Впрочем, меня по-прежнему ничего не удерживает.
Та же мысль у меня промелькнула, когда я в последний раз погружался. Она становилась все более навязчивой.
Луиза опустила глаза:
– Пожалуйста, Гари, будь осторожен.
– Это ты должна позаботиться о вас обоих. – Я выразительно кивнул на ее живот. – Извини, мне нужно следить за подъемом.
По дороге в порт мы не обменялись ни словом.
3
Эрин
Пронзительная мелодия терзала уши. Этот звук рождал смутные воспоминания. Какие? Не знаю. Таившийся в глубинах памяти рефлекс велел натянуть одеяло на голову. Что это за звук? Мне он был неприятен, но тем не менее я его не отвергала. И все равно нервничала, пытаясь определить источник помехи. Я вертелась под простынями, ожидая, пока все прекратится. Но нет. Звон звал меня, вырывал из сна…
Сон…
Я спала?
Я не шевелилась, будто меня постепенно парализовало. И заодно сбивало с толку. Любой на моем месте стукнул бы по будильнику и выключил его. Только не я. Он наконец-то выполнил свою задачу. Поэтому я вслушивалась в него снова и снова, желая убедиться в том, что он мне не снится. Я слушала его растроганно. Этот звук был самым красивым, самым невероятным из всех, что я когда-либо слышала. Больше семи лет я не давала ему выполнить свою задачу, всегда просыпалась раньше. И все равно каждый вечер исправно его включала. Мне было необходимо сохранять какие-то привычки, чтобы устоять, остаться на поверхности.
Я запрещала себе открывать глаза. Ночь должна была длиться и длиться. Я ужасно боялась, что все это мне снится. Такой сон не был мне в новинку. Мирный и безмятежный, который в реальности бежал от меня и был для меня под запретом. Неужели я и впрямь проспала всю ночь, обойдясь без кошмаров, не вздрагивая и не шаря руками по постели? Неужели мое дыхание не прерывалось от холода пустого места рядом? К моим векам вернулась жизнь, они затрепетали, и тут по щекам потекли слезы. Я зарылась лицом в подушку, сдерживая громкие рыдания, которые освобождали меня и восстанавливали силы. Эти слезы приносили радость, облегчение, восторг. А еще удивление. Я чувствовала себя такой легкой. Глухой страх, разросшийся в глубине моего тела, словно опухоль, наконец-то растворился. Как если бы последняя ночь обезболила меня и последний кусок опухоли был удален. Ни одна хирургическая операция не приносила столько счастья.
Мое подсознание и я сама наконец-то были готовы отпустить его. Мы никогда ничего не забудем, в этом нет никаких сомнений, но мы сможем с этим жить. Или, точнее, жить без. Без него. Без его тени, парящей над нами. Он пометил нас, набил татуировки на нашем сознании. Он потребовал, чтобы мы хранили о нем память, пережевывали воспоминания о нем, возвращались к нему мыслями. Потребовал, чтобы он стал нашим наваждением, управлял нашей жизнью и моим сном. И вот это кончилось. Злость больше не одолевала меня. Мне уже давно чудилось, будто она съеживается, пусть иногда снова поднимает голову. Долгое время боль безжалостно кусала меня в самый неожиданный момент. И вот укусы утратили свою власть. Моя кожа достаточно огрубела, и зубы боли больше не могли в нее вонзиться. Я сделалась более жесткой, менее доверчивой, но снова стала счастливой и больше не вспоминала о том, что утратила.
Умершего часто называют ушедшим.
Это неправильно.
Мертвый не уходит. Мертвый больше не присутствует в жизни. Отличие выглядит слишком тонким, но оно есть. Я уже семь лет раздумывала над этим каждую секунду, каждую минуту, каждый час, каждый день, каждую ночь… Если повезет – пожалуй, говорить о везении в такой ситуации неправильно, – с мертвым ты попрощаешься, побудешь с ним в последние мгновения его жизни. Мертвый оставляет после себя тело, холодное, конечно, и с замолчавшим сердцем, но все же тело. В твоих силах обнять его в последний раз, поделиться с ним мыслями, выкрикнуть ему свою ярость из-за того, что он тебя оставил, и убедить себя, что где-то там он тебя слышит. Мертвый не предает. Мертвого хоронят в земле или сжигают, известно, где он покоится, где его пепел. Ты можешь даже прийти к нему. Мертвый существует, он оставляет после себя отпечаток, след своего пребывания на земле.
Ушедший – нет.
Ушедшего как будто бы никогда не было. Как если бы его существование было плодом фантазии, а не реальностью. Ушедший превращается в химеру. В мифологическое существо.
Об ушедшем больше ничего не известно. Не известно, где он, что делает, с кем он. Ушедший заставляет тебя вздрагивать при малейшем щелчке двери. Самим своим отсутствием ушедший налагает на тебя обязанность быть всегда начеку. Никто и никогда не сообщит тебе, жив он еще или уже мертв. Сделать это некому. Остается только гадать, почему он так поступил. Однажды вечером ты ложишься в постель с человеком, которого, как ты полагаешь, знаешь. Занимаешься с ним любовью, засыпаешь в его объятиях. А назавтра просыпаешься в одиночестве, в холодной постели, и этого человека больше нет. Он испарился, не оставив ни следа. По
