При этих словах все приуныли и стали подниматься из-за столов.
— Отец, зачем тебе известия из далекой и никому не нужной Вендии? — мрачно спросил Конн, понимая, куда дует ветер.
Троцеро же безнадежно тряхнул головой и поволок к выходу, держа за рукав, главного картографа королевства, делая свободной рукой приглашающий знак остальным членам Военного Совета.
— В давние времена, когда я носился по Ильбарским перевалам юным, безмозглым и веселым вождем горцев-афгулов, мне повстречалась Деви. Я тогда во главе этих самых настоящих разбойников, нечета нынешнему трусливому ворью, резал глотки туранцам… нет, гирканцам… или каким-то черным колдунам, помилуй меня Митра, совершенно не помню кому, но точно помню, что глоток перерезал изрядно. Какое было время!
И Конан опрокинул в свою бездонную утробу еще один кубок. Конн буквально побелел, радуясь, что общий шум не доносит слова киммерийца до ушей стайки придворных красавиц, принявшихся прихорашиваться и чистить перышки перед громадным зеркалом в конце залы. Конн не раз умолял отца прекратить в присутствии утонченных столичных дам пересказывать солдатские байки, в особенности жутковатые истории его собственного далекого прошлого. Конан, пожав плечами, легко соглашался. Собственно, он никогда и не кичился своими подвигами — в основном потому, что не считал их таковыми.
Для него это была просто жизнь, путь от колыбели до обители Крома, идущий по мутным волнам бытия с некоторыми приятными проблесками. Сразу же после захвата Конаном трона, слухи о его необыкновенном прошлом долго будоражили жителей столицы и королевства, но со временем поднадоели и подзабылись. Некоторые деяния варвара уже приписывались древним легендарным рыцарям, чуть ли не божественным воителям — спутникам самого Митры.
Другие перипетии его бурной жизни сделали варвара героем сказок и застольных трактирных баек. К тому ж давным-давно ушло в могилу поколение соратников и спутников киммерийца, не понаслышке знавших о его кровавых похождениях. Троцеро никогда ничего и никому не рассказывал о короле — кроме как наследнику престола. А Конн родился во дворце совсем в другое время. И хотя он унаследовал от отца и крутой нрав, и богатырскую силу, но был, конечно, не диким варваром, прорубающим себе мечом и кулаком путь к неизвестной цели сквозь толпы демонов и врагов из крови и плоти, а вполне достойным, по хайборийским меркам, принцем.
— Ладно, ладно! Кром, вот это было время! Сыновья не гордятся деяниями отцов! — воскликнул король, подошел к столу, налил себе еще вина и, повертев кубок, добавил, уже потише, так, что стоявший за плечом Конн еле расслышал — Впрочем, некоторыми из них я и сам никогда не мог гордиться!
— Так что Деви, отец? — спросил Конн замолчавшего короля.
Тот, мгновенно утратив весь свой пыл и едва не засыпая на ходу, повернулся к сыну, долго-долго на него посмотрел, и тихим будничным голосом сказал:
— Я взял ее в плен, но, спасая своих горцев, попавших в засаду, отпустил, пообещав, что вернусь к ее границе, когда у меня за спиной будет не горстка разбойников, а несколько тысяч закованных в сталь конников. И мы продолжим с ней приятное знакомство.
— Это не та ли таинственная восточная королева, что десять зим назад прислала в столицу богатый караван?.. Верблюды и слоны привнесли немало суматохи в жизнь добропорядочных тарантийцев!
Конан согласно кивнул, но видно было, что мысли его блуждают далеко. А Конн продолжал:
— Помнишь, от трубного рева слона моя лошадь понесла, и я чуть не разбился насмерть прямо на глазах всего двора?
— Да, да… сказочный восток и жаркий юг. Туранские верблюды и кшатрийские боевые слоны, — бормотал Конан.
— Еще они привезли удивительных факиров, которых приняли едва ли не за стигийских некромантов, когда они принялись глотать шпаги и пускать изо рта зеленые струи огня. А танцовщицы, своими прозрачными одеяниями перещеголявшие портовых шлюх, своими движениями — змей, а своими отрешенными лицами — весталок из монастыря почитателей Асуры?
— Да, да… я помню, тела восточных красавиц обжигают, словно гремучий огонь, они гибкие, словно бичи погонщиков мулов из Кушана. — Тут Конан словно очнулся от задумчивого оцепенения и хлопнул сына по плечу так, что тот еле устоял на ногах: — Помнится, когда караван расположился во внутреннем дворе дворца, я учил тебя за городом падать с коня так, чтобы не сворачивать шеи и не ломать костей. А твоя мать, прочтя привезенное в бриллиантовой шкатулке послание, появилась пред нами, будто разъяренная валькирия из чертогов Валгаллы, и исхлестала мне всю морду. Кром! Мною же подаренный перстень с алмазом сыграл со мной дурную шутку — я лишился половины мочки правого уха!
— Отец! — умоляюще воскликнул Конн, оглядываясь на придворных, группками разбредшихся по пиршественной зале. — У короля — лицо, а то и лик, но никак не морда.
— Это, смотря у какого короля, — воскликнул развеселившийся киммериец и бодро направился к зеркалу, к ужасу едва поспевающего за ним наследника престола.
— Ну, и ты скажешь, что это лик! Ха-ха! Это…
И тут он употребил такое выражение, что придворных красавиц вынесло вихрем из залы.
— А шрамов столько, сколько нет на шкуре с задней части троллей, хотя сидят они на раскаленной лаве, ожидая захода солнца.
Конан еще некоторое время пристально смотрел в зеркало, затем вдруг размахнулся и ударил в него рукавицей. Посыпались осколки.
— Я женюсь на Деви, если она еще жива, и женюсь втайне от гирканских псов. Молчи, Конн, и иди, поторопи своих бездельников из академии. Пусть же туранцы, это пустынное Нергалово отродье, попытаются сунуться в мои горы!
Это «мои горы» прозвучало криком:
— Так все мы получим то, что хотим: гирканцы — кучи гиен над их дымящимися костями, я — хорошую драку, а ты — сильное королевство, в столице которого нет старого беспокойного вояки с его грязным языком и непристойными для твоих нежных ушей воспоминаниями!
Конн хотел что-то сказать, но киммериец гневно от него отвернулся, пнул осколки несчастного зеркала и направился к своему трону. Наследник престола горестно вздохнул и пошел поторапливать советников.
На Совете король был таким собранным, каким его не видели уже давно. Он живо интересовался состоянием вооруженных сил Турана и Вендии, удивлял картографов и срочно вызванных из академии знатоков юга своими знаниями основных караванных путей, проходимых перевалов, особенностей климата и подробностью сведений о проживающих в тех краях племенах. Познания Конана оказались более исчерпывающими и точными, чем все то, что впопыхах предоставил Совет. Пораженным вельможам, путешественникам и географам королевства было невдомек, что, когда они еще играли в деревянных лошадок и слушали сказки про драконов, их государь с горсткой соратников проявлял чудеса храбрости в тех краях, став там почти легендарной личностью.
