— В клубе ЖЭКа. Хором руководил.
— Интересно… — удивилась Люся.
— Очень! — согласился Женька. — Когда дети поют, они счастливы. Хор это много счастливых людей.
— Почему же вас выгнали?
— Я набрал половину гудков.
— Каких гудков?
— Ну… это дети, которые неправильно интонируют. Без слуха…
— Зачем же вы набрали без слуха?
— Но ведь им тоже хочется петь.
— Понятно, — задумчиво сказала Люся.
— Конечно, — вдохновился Женька. А начальница не понимает. Говорит: «Хор должен участвовать в смотре». Я говорю: «Вырастут — пусть участвуют, а дети должны петь».
— Не согласилась? — спросила Люся.
— Она сказала, что я странный и что ей некогда под меня подстраиваться. У нее много других дел.
Женька затянулся, и полоска огонька на его сигарете подвинулась ближе к губам, а столбик из пепла стал длиннее. Он стал таким длинным, что обломился и мягко упал на Женькин башмак, а с башмака скатился на ковер.
— Уронил… — удивился Женька, внимательно глядя на ковер. — Я могу поднять…
— Не надо, — сказала Люся. Она испытывала раздражение, но не хотела это обнаружить.
Женька посмотрел на нее, и Люсе почему-то стало неловко.
— Не надо, — повторила она. — Это мелочь…
— Ну конечно, — согласился Женька. Для него это было очевидно, и он не понимал, зачем об этом говорить так много.
Женьке было тепло и нравилось смотреть на Люсю, и он рассказал ей, как правильно приготовить водку; для этого нужно в бутылку «Столичной», которая покупается в магазине за три рубля семь копеек, бросить несколько кристалликов марганцовки, которая продается в аптеке и стоит гораздо дешевле. Через два дня эту водку следует процедить сквозь вату, на вате останется осадок — черный, как деготь, а водка идет голубая и легкая, как дыхание.
Женька ходил по комнате, сунув руки в карманы, обтянув тощий зад, и рассказывал — уже не о водке, а о женщинах.
Женька знал двух женщин. С одной ему было хорошо и без нее тоже хорошо. Без другой ему было плохо, но с ней тоже плохо. Женька мечтал о третьем возможном варианте, когда с ней ему будет хорошо, а без нее плохо.
Поговорив немного о любви, Женька перешел к дружбе. Он рассказал Люсе о своем приятеле, который на спор выучил язык народности «таты». Этот язык знают только сами «таты» и Женькин приятель, и больше никто.
От друзей Женька перешел к хорошим знакомым, а от них — к родственникам.
В пять часов с работы вернулся Юра. Увидев его, Женька остановился и замолчал.
— Добрый день, — поздоровался Юра.
— Да, — согласился Женька, потому что считал сегодняшний день для себя добрым.
Юра удивился этой форме приветствия и тому, что в гостях Женька, что накурено, и пепел по всему дому, и что Люся сидит в углу, сжавшись, без признаков жизни.
Все это выглядело странным, но Юра был человеком воспитанным и сделал вид, что все правильно, — именно так все и должно выглядеть.
— Как дела? — спросил Юра у Женьки.
— На работу устраиваюсь, — с готовностью откликнулся Женька. — Странная в общем работа, но дело не в этом. Когда человек работает, он не свободен, потому что по большей части делает не то, что ему хочется. Но, с другой стороны, человек не всегда знает, что ему хочется. — Женька вдохновился и похорошел. Он любил, когда интересовались его делами и когда при этом внимательно слушали. — Видите ли…
Женька запнулся, ему показалось — Юра что-то сказал.
— Что? — переспросил он.
— Ничего, — сказал Юра и повесил плащ в стенной шкаф.
Он вешал плащ, и лицо у него было рассеянное, и Женька понял, что слушал он невнимательно, и ему самому стало неинтересно.
— Я пойду… — неуверенно проговорил Женька.
— Заходите, — пригласил Юра.
— Ладно, — пообещал Женька и остался стоять. Ему не хотелось уходить, а хотелось рассказать все сначала, чтобы Юра тоже послушал. Но Юра молчал, и Женька сказал:
— До свидания.
«До свидания» он понимал буквально: то есть до следующей встречи.
Женькет ушел, а Люся легла на диван и заплакала.
Женька ушел в пять, а в восемь пришли гости.
Люся обычно надевала короткое платье без рукавов — у нее были красивые руки и ноги, — в меру короткое и в меру без рукавов. Когда мужчины видели столько красоты и меры — признак искусства, они громко восхищались Люсей и говорили, что она красивая и талантливая. Люся верила и делала вид, что не верит.
Гости вытирали у порога ноги, не кидали со стола чашек и не рассказывали про родственников. Помимо того, что гости были хорошо воспитаны, они были талантливы. Каждый умел делать что-нибудь такое, чего не умел никто другой.
Костя, например, обладал талантом трагедийного актера; когда он начинал жаловаться на свою жизнь, всем хотелось поставить локти на стол, опустить голову на ладони и горько просветленно зарыдать.
У Кости были сын, творческая работа и кооперативная квартира. В жизни ничего не дается даром, за все приходится платить либо деньгами, либо здоровьем. Костя платил деньгами. За квартиру — в рассрочку, за сына 25 процентов из месячной зарплаты, за творчество — отсутствием пенсии в старости. Расплачиваясь за все. Костя ничего не получал взамен. Квартира оказалась неудобной (за стеной жил скрипач), сын рос в другой семье, а творческая работа не обеспечивала постоянного заработка.
Эльга не имела никаких талантов. Это была Люсина подруга детства, а друзья детства не выбираются. Они как родственники — какие есть, такие есть. Эльга ни одного дня не могла прожить без любви. Если в ее жизни случался такой день, она просто ничего не соображала. Она не умела даже соображать без любви.
Третьего гостя звали Джинджи. Его фамилия была Джинджихашвили, но друзья постановили, что это не фамилия, а песня с припевом, и постановили ее урезать.
Джинджи обладал способностью громко хохотать без причины. Вернее, причин у него было достаточно: Джинджи был здоровый и сильный, умел хотеть и точно знал, чего хочет. У него была развита инерция равномерного прямолинейного движения.
У Юры, хозяина дома, такая инерция отсутствовала совершенно. Зато была развита инерция покоя. Шаман из вымирающего племени удэгеев, дожив до 132 лет, сказал:
«Счастье — это сама жизнь, и не надо искать иного».
Ознакомившись с этой точкой зрения, Юра не стал искать иного счастья, кроме того, которое у него было.
Он сосредоточенно выпил рюмку и прислушался к себе.
Прислушавшись, встал и направился к пианино. Юра умел исполнять «Весну» Грига и романс «Я встретил вас». «Весну» он выучил в детстве по нотам, а романс подобрал по слуху. И сейчас он играл и пел в точности, как Козловский, даже лучше. А все слушали, и всем хотелось счастья.
И если счастье было, они не знали об этом, потому что никто не знает, как выглядит счастье, и хотели еще чегото. Одним не хватало денег, другим здоровья, третьим власти над людьми, четвертым детей. Косте не хватало сразу первого, второго и третьего. Дети у него были.
— «Я встре-тил вас… — начал Юра. — И все… было-е…
В ожи-и-вше-м се…рдце а-а-а-жило…» «Жило» Юра выговорил таинственно и почему-то шепотом, и было что-то такое в этом романсе — в словах и в музыке, — что все вдохнули полные легкие воздуха и закричали в сладкой тоске:
— «Я вспо-о-мнил вре-мя за-а-а-а-ла-то-е…»
— Да тише вы, — Юра перестал играть и повернул к обществу обиженное лицо. — Ревут, как носороги.
Все сконфуженно замолчали, а Юра воспользовался паузой и допел один, как Козловский. И ему не мешали.
Джинджи взял свой стул и сел рядом с Эльгой.
— Эльга, — сказал Джинджи, — ты замечательный человек. Это правда.
У Эльги только что окончилась одна любовь, а другая еще не начиналась. Требовалось время, чтобы после первой все улеглось.
— Не врывайся в мою паузу, — сказала Эльга.
Джинджи взял свой стул и поставил его возле Люси.
— Люся, — сказал Джинджи, — ты замечательный человек, правда. Я и раньше это предполагал, но теперь понял наверняка.
— А как ты это понял? — удивилась Люся.
— По некоторым приметам.
Люсе было интересно послушать поподробнее, но в это время в прихожей зазвонил телефон.
— Сними трубку, — попросила она Костю, который сидел возле двери с лицом талантливого трагика.
Костя думал в этот момент о том, что сегодняшний вечер — миг, и даже сто лет — миг в сравнении с вечностью. А через сто лет Кости уже не будет, и темносерые штаны в рубчик, которые на нем надеты, переживут его имя.
Костя тихо вышел в прихожую, потом так же тихо вернулся и сел на свое место.
— Кто это звонил? — спросила Люся.
— Женя, — ответил Костя, и ни один мускул на его лице не дрогнул.
— Женька?!
— Может быть, Женька, но он сказал Женя.
Юра перестал играть, и в комнате стало тихо.
