В подштанниках из окон сигали. Чистая была работа. Часа через два мы уже обратно к передовой подходили. И тут зацепило меня, но ребяты не бросили, вынесли.
Рокоссовский, как узнал, что вернулись мы, сразу прикатил. Руку пожимал, благодарил. Меня в медсанбат отправляли, подошел: быть, говорит, тебе с этого дня старшиной. Сегодня же приказ, мол, подпишу и к ордену Славы представлю. Молодец, мол, не побоялся принять ответственность.
— Значит, это у вас отметки за разведку? — указывая на шрамы, спросил Иван.
— Нет, потом еще не раз цепляло. Напоследок, осенью, в Восточной Пруссии под осколки попал, там меня и разрисовало.
— Выходит, коренной фронтовик, — заключил, смеясь, Шмаков. — Значит, столкуемся…
— А какое это сейчас имеет значение? — пожал плечами Миша. — Не понимаю…
— Очень большое. Павел Тимофеевич, скажи, есть разница между фронтовиками и теми, кто пороху не нюхал, или нет?
— Есть, ребяты, есть, — кивнул хозяин. Он произносил «ребяты», словно перед ним находились школьники, а не взрослые люди. — Если человек хватил горького, с ним завсегда легче столковаться. Это уж я не раз примечал.
— Правильно, Павел Тимофеевич. Фронтовики — эта связь покрепче иного родства.
— Эдак, эдак, — кивал головой Павел Тимофеевич. — С другим перекинешься словцом и как узнал, что воевал, да еще на одном фронте, он тебе заместо брата. Все готов отдать, последним поделиться…
— Выходит, вы теперь на пенсии?
— В сорок пятом по чистой списали, а пенсия — велика ли? Едва на хлеб-сахар, и то слава богу. Вот и приходится промышлять. Коровенку со старухой держим, огородишко. Так и перебиваемся, особо не бедствуем. Иной раз и поллитру возьмешь, не без того. Старшая дочка и два сына уже отделились, своим домом живут, а меньшие двое еще при нас. Все бы ничего, да сыну одному не повезло: на лесобирже работал и под бревно попал. Помяло, теперь тоже работать не может. Сказали врачи, надо полегче работу искать. Устроился было почтальоном, так у начальника связи свояченица подвернулась, надо куда-то ее воткнуть — выжил парня. Думаю по начальству пойти, пусть устраивают куда-нибудь: не по пьяной лавочке пострадал парень — на службе. В прошлом году начал его корнем отпаивать, вроде бы полегчало, не такие головные боли стали. Хочу на этот раз с собой его взять, может, сам корень найдет. А вы-то когда корневали или впервой идете?
— Я впервые, — ответил Иван. — Хоть бы поглядеть, как другие искать станут, и то ладно.
— Для интересу или как?
— Отпуск у меня. Потом, может, что напишу. Народ этим интересуется.
— Понятно. Ну, ничего, ребяты, ничего. Подфартит, так, глядишь, и вы найдете. Такое дело…
В этот день Павел Тимофеевич так и не собрался. С утра в доме поднялся дым коромыслом: уезжала дочка в город и по такому случаю устроили проводины. Собрался полон дом родни, знакомых.
Иван, Шмаков и Миша заблаговременно убрались подальше от греха на чердак и там отсиживались. Павел Тимофеевич все порывался усадить их за стол и кричал снизу: «Ребяты, ребяты, спущайтесь, пока за штаны не стянул!»
«Ребяты» отмалчивались и слышали, как дочка уговаривает отца:
— Ну зачем это, папа. Люди они городские, может, не хотят, а ты будешь приневоливать.
— Как не хотят? В гостях они у меня или нет? Ребяты! Вот я сейчас их…
Наконец за столом ударились в песни.
— «Шумел камыш…» — усмехнулся Миша. — Значит, все, перебор.
Действительно, внизу пели, кто во что горазд. Потом возникла какая-то перебранка, и Павел Тимофеевич стал выкрикивать:
— Руку на отца подымать, да? Я тебя, сукиного сына, выкормил, выпоил, а ты… Пусти, расшибу! — Ему что-то отвечали, за возней было не разобрать. — Ладно, гад, ломай отцу кости, вяжи… Мерзавцы… Ы-ых!
Возня затихла, гости еще погомонили и гурьбой вывалились за порог.
Дочка — виновница всей этой кутерьмы — оказалась особой лет двадцати семи, сухощавой, высокого роста, довольно разбитной на вид. От выпитого по лицу ее расползлись неровные красные пятна. Взмахивая платочком, она все притопывала и приплясывала, сама себе подпевая. В то же время глаза ее цепко и по-трезвому серьезно следили за тем, как выносят ее багаж.
К калитке подогнали подводу, погрузили ящик с ягодой, ведра, обвязанные поверху тряпицами, и чемоданчик, усадили мать — небольшую сухонькую женщину; из-под платка выбивались прядями волосы. Дочка уселась рядом, обняла ее за плечи.
— Но-о! — повозка тронулась, колеса завихляли, поднимая за собой вязкую пыль. Провожающие стали расходиться. Повозка вернулась часа через два. Сыновья бережно, на руках внесли в дом уснувшую мать, уложили ее и ушли. В знойной тишине басовито гудели рыжие слепни, поналетевшие во двор вслед за лошадью.
Вечером, когда спала жара, Иван и Шмаков решили пройтись поселком. Возле пекарни они увидели Павла Тимофеевича. Без кепки, раскрасневшийся, с расстегнутой во всю грудь сорочкой, он что-то горячо и сбивчиво доказывал работнице пекарни. Из кармана у него торчала бутылка водки. Женщина, смеясь, махнула рукой и, не дослушав его объяснений, убежала.
— Бывают же такие, — проговорил Шмаков. — Только начал пить — не остановится, пока последнее с себя не спустит — до штанов…
— По первому разу судить трудно, — уклончиво сказал Иван. — Приехали, попали как раз на проводы. А в другое-то время как живут, не видим…
— Чего там, не первый раз наблюдаю пьянки, — непримиримо продолжал Шмаков, — знаю. Неделями бьется, сил своих не щадит, чтобы копейку заработать, прижимает себя и других, а подошло, накатило — и летит все прахом. За день-два опустит все подчистую. На что угодно может пожалеть денег: на еду, на одежду, на обувь, детям не даст на гостинцы, а на водку, раз собрались гости — до последнего гроша…
Они шли поселковой улицей к причалу, где высадились с баржи. Построенный лесозаготовителями несколько лет назад поселок уже оказался далеко за фронтом работ. Лесные заготовки давно велись за десятки километров от него, там строилась новые поселки, а этот оставался — не село и не рабочий поселок.
— Смотрю вот, — переменил разговор Иван, — «самоедствующий» поселок. Строевой лес вокруг вырублен, а пашен не распахано, предприятия по переработке древесины нет. Живут люди, работают на почте, в сельсовете, в магазинах, пекарне, амбулатории, школе, с пятого на десятое перебиваются, а отдачи — никакой. Потребители. Сами себя обслуживают. И таких «диких» поселков в крае предостаточно: и по леспромхозам, и по Амуру. Не раз задумывался, почему такое? Причин много…
— Какие там причины, — перебил Шмаков. — Миновала необходимость — закрывать такие поселки и баста! Канителимся много.
— Удивительно прямолинейно вы рассуждаете. Эдак в крае один-два города останутся, а остальное все — по боку. Лес сведем, оголим землю, да и подались в далекие края. Так по-вашему, что ли? А не
