зарыдала. Дети, гревшиеся на печи, тоже подняли крик.
Жучка побежала за Малышом, и оба исчезли в вихре белых снежинок…
Анна Михайловна опомнилась.
— Что же теперь делать? — проговорила она, вся дрожа как в лихорадке. — Иван, пойдём соберём соседей. Искать надо…
Иван побежал к соседям. Никто ещё не спал, и в Федосьину избу стал собираться народ. Все охали, жалели Малыша, утешали Федосью. Но она, обезумев от горя, не слушала никаких утешений и, бросаясь от одного к другому, падала на колени и причитала:
— Родименькие!.. Голубчики!.. Пожалейте вы меня, бедную… Сыночек… Федюнька… один ведь у меня он… Отыщите вы его… Батюшки мои!
— Да где же его теперь найдёшь? — сказал кто-то. — Ишь ведь метёт, зги не видно… Свалился небось где-нибудь в овраге и застыл — много ли ему нужно? Никак невозможно найти.
Анна Михайловна заплакала, а Федосья замертво упала на пол.
Соседи бросились брызгать на неё водой, а мужики стояли, столпившись у дверей, и мрачно смотрели на несчастную женщину.
— Жалко Малыша!.. Пропал малый… Эдакая вьюга! Большой и то собьётся с дороги, — перешёптывались они.
Вдруг в избу, весь заметённый снегом, запыхавшись, вбежал мальчик лет четырнадцати, сын соседа Федосьи, и взволнованно сказал:
— На гумнах собака какая-то воет… Так и воет, так и воет… Страсть!
— Какая собака? Чего ты врёшь? — послышались голоса.
— Право, воет… Я уж давно слышал, да думал — это волк… А она всё воет. Как ветром с гумна подует, так и слышно…
— Постой, да не Жучка ли это? — крикнул кто-то радостно.
— Может, Жучка… Ведь она с ним была!
— Это Жучка, Жучка! — заговорила Анна Михайловна, вскакивая. — Пойдёмте, пойдёмте скорее! Жучка! Она с ним ушла… Пойдёмте!..
Народ гурьбой повалил из избы. Мужики взяли лопаты, заступы, фонари.
А вьюга всё свирепела. Снег слепил глаза, ветер заглушал голоса.
Выйдя на улицу, все прислушались. Ничего.
— Сенька, где собака-то воет? Ничего не слышно…
— Право, выла… — уверял Сенька, вертя головой во все стороны. — Вы постойте, слушайте. Стой! Вон она… вон она…
Все замерли. И действительно, сквозь завывания ветра со стороны гумна до них донёсся вой, жалобный, протяжный и печальный.
— Ребята, идём! — скомандовал Иван.
И все пошли по направлению воя.
Шли очень долго. Ноги вязли в снегу, иногда кто-нибудь падал; фонари задувало ветром. Вой иногда слышался как будто совсем где-то близко, а иногда его относило ветром в сторону, и тогда все останавливались и прислушивались, чтобы не сбиться. Но вот надвинулось что-то огромное, тёмное… Это была скирда хлеба… И вой раздался совсем-совсем близко…
— А ведь, никак, и вправду это Жучка! — сказал кто-то радостно. — Стой, ребята!.. Слушай…
Все остановились. С минуту всё было тихо, слышалось только тяжёлое дыхание людей… И потом опять жалобный и протяжный вой.
— Жучка, Жучка! — закричала Анна Михайловна.
Вой прекратился. От скирды отделился какой-то тёмный комок и с визгом бросился к людям. Действительно, это была она, лохматая, неказистая Жучка. Она кидалась то к одному, то к другому, визжала, лизала всем руки и опять возвращалась к скирде. Народ рассыпался вокруг скирды и начал обшаривать её.
— Здесь… Нашёл! — послышался звонкий голос Сеньки.
Все бросились на его крик и начали лопатами и руками разгребать снежный холмик, который вьюга уже успела насыпать над Малышом. Жучка с визгом и лаем помогала людям лапами и мордой. Наконец Малыша отрыли. Мальчик сидел, прислонившись спиной к скирде, и спал мёртвым сном, крепко прижав к груди закоченевшие руки…
Его подняли и понесли. Федосья уже ждала их на пороге и с криком бросилась навстречу.
— Постой! — остановил её Иван. — Его оттирать надо… Может, ещё жив. Раздевай его, ребята!
Малыша положили в сенях на соломе, раздели и стали оттирать снегом. Особенно старался Иван; пот с него так и катился градом.
Вдруг он остановился, с улыбкой поглядел вокруг себя и произнёс:
— Отходит… Тёплый стал… и руки разгибаются.
Все окружили Малыша. Федосья заплакала.
— Ну, чего же ты плачешь? — добродушно сказал Иван. — Радоваться надо, а ты воешь. Неси-ка лучше шубу…
Федосья побежала за шубой. Услышав, что Малыш оживает, сестрёнки его подняли крик и выскочили в сени. Между тем Малыш вздохнул — и раз, и другой, и третий… Жучка подняла визг и бросилась его лизать. А Малыш вздохнул ещё раз и, открыв глаза, с удивлением осмотрелся, не понимая, где он и что с ним. Но, увидев плачущую мать, он вдруг улыбнулся, попробовал подняться и едва слышно прошептал: «Мамушка… не плачь… я тебе хлебца… горяченького…»
ВОЛЧОНОК
I
Ганька совсем не помнила того времени, когда у неё померли отец и мать, зато очень хорошо помнила, что с самых ранних лет жила у дяденьки Петровича и жила очень плохо. Дяденька Петрович был самый бедный мужик в селе, и в его старенькой избушке-развалюшке всегда было и темно, и тесно, и холодно. Зимой избушку до крыши заносило снегом; во время дождя она протекала, а летом в неё никогда не заглядывало весёлое, золотое солнышко. Так и жили все кучкой, в потёмках, точно мыши в норке.
Своих детей у дяденьки было пятеро, мал мала меньше, да Ганька была шестая, и всех надо было накормить, напоить, обуть, одеть, обо всех подумать да позаботиться. От этих забот дяденька раньше времени согнулся, постарел, говорил мало и почти никогда не смеялся, а его жена, тётенька Прасковья, была сердитая и постоянно на всех ворчала. Особенно доставалось Ганьке.
— Вот наказанье-то! — часто говорила тётенька. — И своим-то детям хлебушка не хватает, а тут ещё чужую корми.
Дяденька смирный был, ссориться не любил, но за Ганьку всегда заступался.
— Ну что ты, Прасковья, на неё взъелась, — потихоньку укорял он жену. — Неладно сироту обижать, да ведь и не чужая она — твоей же сестрицы дочка. Ты бы подумала, куда девчонке деваться, если и мы от неё откажемся.
— А что на неё смотреть? — кричала тётенька Прасковья. — Она уже большая, девятый годок, сама себе может пропитание промыслить. Вот надеть ей суму на плеча, и пускай по окошкам идёт кусочки собирать. Всё-таки нашим детям лишний ломоть останется.
При этих словах Прасковьины ребятишки начинали прыгать вокруг Ганьки на одной ножке, хлопали в ладоши и дразнили её:
— Ганька-побирушка, Ганька-побирушка, иди, Ганька, под окошки за корочками, за обглодочками!..
Дяденька Петрович махал рукой и уходил из избы, а Ганька забивалась в угол и исподлобья сверкала на всех своими большими чёрными глазами.
Плохо было ей
