Осталось только собрать все так же смотревшие на меня с холма самострелы, пристроенный к ним баул да худую суму с моими личными вещами. В ней было небогато: еда, питье, немного денег, точильные камни, кремнии, кресала, всяческие травы и прочий мелкий скарб. Весьма скудно, но разве нужно представителю моего ремесла что-то большее?
Запрыгнув на извозчицкий облучок, я взял в руки поводья и, отвесив наконец осмелившимся поднять взоры узникам короткий кивок, покрепче хлестнул кобылу. Фургон, скрипя колесами, устремился по тракту.
Глава вторая
Виланвель встретил меня треском раздвигаемых сонным караулом огромных крепостных створ. Солнце едва оторвало брюхо от горизонта, а это значит, что городу тоже настала пора продрать глаза с ночного оцепенения, вновь с головой окунувшись в суету мирской жизни. Однако пока что Виланвель оставался нем, не слышалось ни топота спешащего в цеха люда, ни горлопанских запеваний покидавших кабаки с первыми лучами забулдыг, ни возгласов завлекавших в свои лавки торгашей. Если, конечно, не брать в расчет бурчание заспанной стражи, негодующей от факта именно своей сегодняшней смены. Впрочем, для чего воинам наказывали вставать в столь ранний час, я понять не мог. Разве что отворить город, дабы немногочисленные в незимние месяцы путешественники имели возможность попасть за стены. Но в остальном стража была вынуждена лишь смирно простаивать сапоги, разодевшись в доспехи довольно внушительного веса и всячески стараясь не задубеть в первые часы нового солнца. Какой бы то ни было мзды за въезд в Виланвеле не брали, потому защитники всеобщего порядка находились здесь исключительно во благо спокойствия горожан. Пуще того, не проводилось даже мелкого, проформы ради досмотра — явление поистине невиданное для остальных городов королевства. Но это случалось не от хваленого северного гостеприимства. По зиме, само собой разумеется, Виланвель обзаводился и отнюдь не маленькими пошлинами, и в очереди перед вратами, в ожидании осмотра на предмет чего запрещенного, можно было потерять порядка половины дня. За эти морозные седмицы город собирал добра, на которое, не затягивая поясов, мог кормиться целый год. В оставшиеся же восемь-девять месяцев герцог позволял страже не утруждать себя подобной бессмысленной рутиной, ввиду того, что в это время большого количества гостей они заиметь не могли, пожалуй, только приблудышей каких да путников мимоходных. Но, видимо, и без защиты он город оставлять не собирался, хотя в округе уже многие годы царил мир и процветание. Авось какая шайка головорезов-суицидников решится штурмовать эти стены?
При этом, из-за столь невиданных охранных вольностей, в Виланвеле мог найти пристанище любой преступник: убийца, вор, конокрад, мародер, налетчик. Особенно часто заглядывали беглецы из Норгвальда. Другое дело, что преступности как таковой на улицах города было совсем не много. Многие лиходеи здесь лишь пересиживали, координировались, и все сводилось только к наличию огромного количества всевозможных картелей и притонов. Не лишним будет добавить и то, что в столице севера находился второй по величине черный рынок королевства, после столицы полноправной. Только вот, если в Корвиале старались искоренить заразу или хотя бы умело создавали видимость ведущейся в этом направлении работы, то управленцы Виланвеля, могло показаться, совсем не подозревали о сей злосчастной опухоли. На самом же деле, все обстояло иначе. Герцог, безусловно, прекрасно обо всем знал и, в свою очередь, имел с торговли краденным недюжинный навар, выменивая грязное золото на свое благоволение. Оттого Виланвель с незапамятных времен являлся, по большей части, домом для значительного числа профессиональных, как они сами себя величали, и не очень воров любой масти, начиная от мелких щипачей и кончая грабителями с большой буквы, успевавшими за ночь обнести особняк-другой.
Впрочем, помимо Шельма-града этот город имел и другое, более официозное и благозвучное прозвище, что успело прирасти к нему поистине второй кожей. Твердыня Сизой Ночи — именно такое определение северной столицы встречалось во множестве сказаний и баллад. Виланвель был мерзлым, но богатым, оттого владельцы домов, особенно в элитных районах, не чурались ставить в своих имениях сразу несколько больших и теплых каминов. Таким очагом, пускай и не столь роскошным, как у знати, полнилась каждая виланвельская лачуга, а пламя в них, с наступлением холодного времени года, не гасло круглые сутки. Над крышами не переставая курились валившие из краснокаменных труб клубы сизого дыма, к сумеркам, под гнетом тяжелого морозного воздуха, целиком погружавшие потемневшие улицы в плотный голубоватый туман, не сходивший до самого рассвета. Зрелище, стоит отметить, весьма необычное. Даже сейчас я ехал по тонким городским переулкам и мог мельком учуять запах гари, глаз едва заметно мутила светло-графитовая дымка, а в горле ощутимо оседал песок. Хотя зима еще ступала по этим землям далеко не самыми томными шагами, люд уже сейчас начинал потихоньку протапливать.
Моя кобыла, миновав несколько пустынных, пахнущих грязью, хмелем и мочой закоулков, остановилась у неприметного, огороженного неказистым заборчиком дома о двух этажах. Он особо не выделялся из когорты прочих жилищ этого отнюдь не самого престижного района Виланвеля. Сложен из серого камня, на дорогу выглядывает неровно сбитый дощатый балкон с покосившимся навесом. Окна задернуты темными занавесями, дабы паршивые лучи восходящей звезды не имели чести пробудить ото сна хозяина дома. На чуть высившееся над землей крыльцо ведет небольшая, в четыре ступени деревянная лестница.
Я соскочил с повозки, грянувшись сапогами в коричневатую, расплескавшуюся от моего приземления жижу размытых дорог. Подступил к дому, в два прыжка преодолел подъем к порогу, и постучал в крепко сбитую лакированную дверь. За ней, пускай и не сразу, а когда я уже, вознеся кулак, собирался вновь возвестить хозяина о своем визите, послышалось шебуршание, какой-то треск, шелест, неразборчивый говор, а затем и шаркающие шаги. Лязгнули многочисленные засовы и створка, приятно поскрипывая, отворилась. Из раскрывшейся, стянутой дверной цепочкой неширокой щели пахнуло едким хмельным смрадом, а следом наружу подалась голова с заметно выделявшимися на щеке следами-вмятинами от неспокойного сна. Растрепанные пепельные локоны спадали на лицо, скрывая под собой целую его половину и являя свету полуоткрытый, льдисто-голубого цвета глаз, ровный нос, тонкую линию губ.
— Кого там бес притащил в такую рань? — прозвучал низкий, задушенный дремой голос. Мужчина, едва не упираясь носом мне в грудь, стал медленно поднимать щемотный взор, вскоре уцепив им мою физиономию, устало выдохнул. — А, это ты.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
