ЗАХАР. Ольгу Сергеевну. Здоровы ли – спрашивала. Что, мол, делали?
ОБЛОМОВ. А ты?
ЗАХАР. Ужинали, говорю. «А разве барин ужинает на ночь?» – спрашивает. Двух цыплят, мол, только скушали.
ОБЛОМОВ. Дурак! Дурак!
ЗАХАР. Где дурак-то? Разве это неправда? Вот я и кости цыплячьи сейчас покажу!
ОБЛОМОВ. Дурак! (Пауза.) Что еще спрашивала?
ЗАХАР. Что, мол, делал в другие дни. Ничего, мол, не делал, лежал.
ОБЛОМОВ (хватаясь за голову). Какой яд – этот человек! Что – барышня?
ЗАХАР. Ничего. Письмо велели передать.
ОБЛОМОВ. Что ж ты молчишь? Ты губишь меня, Захар! Давай сюда письмо!
ЗАХАР. Вон, на столе.
Обломов вскрывает письмо. Читает.
Так… Утреннее умывание… Мокрое полотенце… Гимнастика… не менее четверти часа… у настежь раскрытого окна. Плотный завтрак. Крепкий английский чай. Газеты… Утренняя прогулка… не менее полутора часов. Чтение книг по списку… Сидя на стуле, а не лежа на диване…
Торопливо смотрит в конец письма.
«Илья, мне скучно без вас. Пела Casta diva, но вас не было рядом. Пела плохо, рассердилась. Захлопнула крышку пианино, прищемила палец. Долго плакала. Вы меня любите, – я однажды узнала, но навсегда. И счастлива, хоть не повторяйте мне никогда. Что любите меня. Для меня любовь – всё равно что жизнь. А жизнь – это долг и обязанность. Следовательно любовь – тоже долг. У меня достанет сил прожить и пролюбить всю жизнь… Больше и лучше любить я не умею.»
Обломов хватается за сердце.
Любит… Она меня любит… Разве это возможно? (Подносит письмо к глазам.) Вот письмо… Строчки… Буквы… Значит, правда… Любит.
Подходит к зеркалу, долго и внимательно оглядывает себя.
Высок и строен… Черные кудри… На лице отвага, улыбка гордая… Сильный и глубокий взгляд, немного холодный… который добирается до самого сердца… и выдаёт ум и силу! Любая женщина тотчас смиряется перед ним и склоняет голову…
Пауза.
Он управляет собой и другими. Всё даётся ему легко. Куда ни придёт, с кем ни сойдётся – раз! – и овладел. Играет, будто на инструменте…
Пауза.
Как это сказано у Лермонтова про глаза? Ага, – «они не смеялись, когда смеялся он!..»
Пауза.
Пятясь, отступает от зеркала.
Закрывает лицо руками,
Нельзя… Так нельзя… Вчера пожелал страстно… до изнеможения… А сегодня… уж достиг желаемого… Так нельзя. Ведь это – прупасть. Ведь это означает, что послезавтра… Краснеешь, что пожелал. И что получил – краснеешь. Клянешь – зачем всё исполнилось. А как знать, – чего желать? Того или этого? Как угадать? Добро бы еще, желания не исполнялись… А когда – всё наоборот? Захотел – на!..
Пауза.
Накрыл голову ладоням, и оказался «в домике».
И сразу успокоился, выражение лица сделалось ровным.
И – родилась мысль.
Она не любит меня. (Выдохнул с облегчением.) Таких не любят. (Засмеялся.) Толст. Ленив. Глуп. К делу не приспособился. На службе не сгодился. Однажды циркуляр вместо Астрахани отправил в Архангельск, и был уволен. За тупость.
В волнении ходит по комнате.
Она не любит меня! Разве это любовь? Ведь это только приготовление к любви. А я? Я просто подвернулся первым, для опыта сгодится, по случаю. Встретился нечаянно, попал ошибкой… Вот оно что! Явится другой и она тотчас скажет мне – ошибка! И отвернётся.
Бросается к столу, достает бумагу и перо.
Боже мой! Ты открыл мне глаза. Ещё не поздно!
Обмакнул перо в чернильницу.
И – замер, не в силах написать ни строчки…
Портьера на двери отодвинулась и в комнату вошла хозяйка дома – Агафья Матвеевна Пшеницына.
Подняла штору на окне, принялась поливать цветы на подоконнике.
ОБЛОМОВ (бормочет). Прочтите это письмо до конца. И поймите, что… (Пауза.) Что иначе поступить я не могу. Почему? (Пауза.) Потому… Потому что… Ольга… Впереди… Что впереди? (Пауза.) Вот что. И… (Оборачивается к Пшеницыной.) Вот у вас цветы. Вы любите их?
ПШЕНИЦЫНА. Нет. Они давно тут, ещё при муже были.
ОБЛОМОВ. Как их зовут?
ПШЕНИЦЫНА. Эти-то? (Вздохнув.) Ерани.
Пшеницына принимается кормить птиц.
ОБЛОМОВ. Что у вас за птички?
ПШЕНИЦЫНА. Тут чижи. Там канарейки. Тут опять чижи, там опять канарейки.
Пауза. Обломов, вздыхая, вновь наклоняется к письму.
ОБЛОМОВ (пишет). Как птичка!.. Улетайте, как птичка ненароком присевшая не на ту ветку… Вы не лжете и не обманываете меня, но вы не любите меня! Ваше люблю не есть настоящая любовь, а только будущая…
Пшеницына выходит из комнаты.
(Провожая ее взглядом). Какие локти у ней… Еще с ямочками!
Вновь наклонился к письму.
Вы не любите меня и любить не можете. Но ещё не поздно! Мы оба ещё можем избавимся от будущих упреков совести.
Входит Пшеницына, в руках у неё блюдо с пирогами, накрытое белоснежным полотенцем.
ПШЕНИЦЫНА. Пока горяченькие-то. Кушайте.
Уходит.
Обломов принюхивается.
ОБЛОМОВ (лихорадочно пишет, словно торопясь). Прочтите это письмо до конца. И поймите, что иначе поступить я не могу. Мы так внезапно, так быстро сделались больны, и это помешало мне очнуться ранее. (Почесав в затылке.) Больны – нехорошо. Впрочем… Это все Штольц! Привил нам обоим любовь, как оспу! (Пишет.) Вы ошиблись, я не тот, кого вы ждали, о ком мечтали. Погодите, он скоро придёт. И тогда вам станет стыдно за вашу ошибку. А мне этот ваш стыд сделает боль. Это все к лицу молодости, она легко переносит раны… Мне же к лицу покой, хотя скучный, сонный, но он знаком мне, а с бурями я не управлюсь!.. (Помолчав. С воодушевлением.) Хорошо, когда пирог с луком или с морковью. С цыплятами хорошо, со свежими грибами. (Нюхает пироги.) С луком! К ним бы водки сейчас, на смородиновом листу.
Входит Пшеницына с запотевшим графинчиком.
ПШЕНИЦЫНА. Пока холодненькая-то. На смородине, на молодом листу.
ОБЛОМОВ. Вы всё за работой, Агафья Матвеевна. Ведь вы так устанете.
ПШЕНИЦЫНА. Я привыкла.
ОБЛОМОВ. А когда нет работы, что ж вы делаете?
От такого вопроса Пшеницына застыла в изумлении.
(Бормочет.) …мне этот стыд сделает боль. Это все к лицу молодости, она легко переносит раны… Мне же к лицу покой, хотя скучный, сонный, но он знаком мне, а с бурями я не управлюсь…
ПШЕНИЦЫНА (всплеснула руками). Как нет работы? Работа всегда есть. Утром обед готовить. После обеда – шить. К вечеру – ужин.
ОБЛОМОВ. А сейчас?
ПШЕНИЦЫНА. Сейчас вот домелю кофе, сахар буду колоть.
ОБЛОМОВ. Как у вас хороши руки, можно хоть сейчас нарисовать. Вы славная хозяйка. Вам бы замуж надо.
ПШЕНИЦЫНА. Кто меня с детьми-то возьмет?
Обломов смутился.
Пшеницына вышла из комнаты.
ОБЛОМОВ (перечитывает письмо). …ещё не поздно, мы оба ещё можем избавимся от будущих упреков совести. Мы так внезапно, так быстро сделались больны, что и помешало мне очнуться…
Входит Пшеницына с грудой белья.
ПШЕНИЦЫНА. Вот я разобрала ваши чулки. Пятьдесят пять пар. Да только почти все худые. Вот тут двадцать пар совсем не годятся. Их уж и штопать не стоит.
ОБЛОМОВ. И не надо! Этакой дрянью заниматься! Новые купить!
ПШЕНИЦЫНА. Зачем же деньги тратить? Можно надвязать. Надвязать чулки-то? Я уж и ниток закажу. Нам одна старуха носит, а в лавке покупать дорого.
ОБЛОМОВ. Мне, право, совестно, что вы так хлопочете…
ПШЕНИЦЫНА. Что нам делать-то?
Пшеницына разглядывает чулки на свет.
ОБЛОМОВ (наклоняясь к письму) . Послушайте, Ольга, скажу прямо и просто – вы меня не любите и любить не можете. Зачем же я пишу? Зачем не пришел сказать прямо? Отвечу: бумага терпит и молчит, когда я пишу вам: мы не увидимся больше .
Обломов роняет перо на стол.
Сидит, окаменев.
ПШЕНИЦЫНА. Самой надвязать или старухе отдать?
ОБЛОМОВ. А?
ПШЕНИЦЫНА. По вечерам нечего делать, вот и надвяжу. У меня Маша уж начинает вязать, только спицы всё выдергивает. Спицы-то большие, ей не по рукам… Ваня у меня тихий, а Маша бойкая… Платьев не напасешься. Глядь – уж и порвала. За гвоздь, мол, задела, за сучок… Так вот на ней всё и горит, особенно башмаки. Чинить да штопать не успеваю…
