раньше меня. Я вошла, а она уже сидела на одном из стульев.
До сих пор слышу голос Агнес, который произносит ее первые слова в мой адрес: «Ты, должно быть, Ханна».
Она встала и протянула мне ладонь для рукопожатия, но я вместо этого наклонилась обнять ее. Волосы у Агнес ровно спадали по спине, и при объятии я коснулась пальцами мягких прядей. Мои одноклассницы ради таких волос тратили тысячи долларов: окрашивание, выпрямление, утюжок, специальные гели и особые щетки. Потом я узнала, что Агнес моет голову шампунем «Джонсонс бэби», и больше никаких кондиционеров, бальзамов или масок. Она даже феном никогда не пользовалась. Волосы у Агнес от природы лежали идеально.
— Я еще не выбрала кровать, — сообщила тогда Агнес, указав на две голые узкие койки по обе стороны комнаты. Каждая из них стояла у огромного окна. Светило яркое солнце, так что Агнес даже не стала включать лампу. Окна были открыты нараспашку, потому что кондиционер в общежитии не предусматривался, и с улицы до нас доносились звуки и запахи кампуса: болтовня и возгласы наших будущих сокурсников, аромат эвкалиптов и крема от солнца.
— По-моему, нечестно выбирать первой только потому, что мои родители привезли меня раньше твоих, — добавила она.
— Меня не родители привезли. Я взяла такси от аэропорта.
— Ты прилетела одна?
Я пожала плечами, будто мне не впервой, но на Агнес явно произвела впечатление моя самостоятельность. Может, она раньше не летала. (Позже я узнала, что летала, но только дважды.) На Агнес тогда были джинсовые шорты и белая футболка. Кожа у нее была светлая, но с веснушками в неожиданных местах (не на щеках, как у Люси): россыпь на одной скуле, несколько штук на тыльной стороне левой руки и даже за ухом. Агнес накрасила губы розовым блеском — коралловый подошел бы ей больше, но у меня впереди была куча времени, чтобы ее просветить.
— На твое счастье, я уважаю правило «кто первый встал, того и тапки». Так что выбирай, какая кровать тебе больше нравится.
— Но так же нечестно! — Когда Агнес огорчалась, ее голубые глаза становились такими огромными, что выглядела она на семь лет, а не на семнадцать. — Давай хотя бы монетку бросим.
Я покачала головой, продолжая широко улыбаться. Я сразу решила, что Агнес станет моей новой лучшей подругой.
— Выбор за тобой.
Агнес все медлила, и в итоге я согласилась бросить монетку. Интересно, раскаивалась ли она позже в своей уступчивости.
Сейчас Люси поворачивается лицом к окну, хотя с ее стороны палаты из него видно еще меньше. Соседка сантиметров на двадцать ниже меня ростом. Пожалуй, даже на цыпочках ей не дотянуться до маленького квадратика стекла. Кровати привинчены к полу, и Люси даже не сможет подвинуть кровать к окну, чтобы, забравшись на нее, попытаться что-нибудь разглядеть.
Однажды я видела фильм, где действие происходило в тюрьме, и когда там появлялся новый заключенный, все собирались вокруг него в столовой и по очереди рассказывали, какое преступление совершили — или в чем их обвиняют. Говорили о своей жизни на воле. Совсем как новые соседки, которым хочется получше узнать друг друга. Совсем как мы с Агнес тогда.
Агнес села на кровать, которая нравилась ей меньше (когда мы бросали монетку, выиграла я), и сообщила, что она родом из маленького городка недалеко от Фарго в Северной Дакоте.
— В первый раз вижу человека из Северной Дакоты.
— А я думала, в Нью-Йорке полно народу из всех штатов.
Я покачала головой:
— Почему ты так решила? — Почти все мои знакомые родом из Нью-Йорка.
— Разве не туда съезжаются все те, кто стремится сбежать из родных мест?
Я улыбнулась и пожала плечами. Сама я не считала Нью-Йорк избавлением — в конце концов, я ведь там родилась, — но знала, что для многих он служит городом мечты.
Агнес спросила:
— И как там, в Нью-Йорке?
Я улыбнулась еще шире:
— А вот приедешь ко мне в гости, сама узнаешь.
— С чего ты взяла, что я к тебе приеду?
— Разве ты не видишь, что мы станем лучшими подругами?
— Да мы знакомы всего полчаса. Откуда такая уверенность?
Не успела я ответить, как Агнес уже засмеялась, будто заранее знала, что любая моя реплика покажется ей остроумной.
Прищурившись, я изучаю лицо Люси. Даже через завесу волос я вижу, что белки глаз у нее покраснели. Она, видимо, плакала, пока ее записывали в регистратуре. Может (в отличие от меня), она даже сопротивлялась, когда ее вели наверх.
шесть
Даже без всяких признаний в духе тюремных исповедей я довольно быстро понимаю, по какой причине Люси сюда поместили, — за нашей следующей трапезой. Не успеваю я приступить к обеду, как Люси молниеносно поглощает свою порцию, тут же засовывает два пальца в рот и выблевывает съеденное в утку, которую вытащила из-под кровати.
(Прощай, моя теория о подосланной практикантке.)
— А разве тебе не полагается скрывать такие поступки?
Люси вытирает рот. В утке виднеется почти не прожеванная хлебная корка.
— А какой смысл?
— Вряд ли их моют как следует, — замечаю я, пока она снова склоняется над уткой.
— С виду почище, чем туалет на заправке, где мы останавливались по дороге сюда. — Люси швыряет утку на скользкий линолеум, и часть рвоты выплескивается через край. Соседка тем временем кивает на крекеры в блестящей обертке, которые лежат у меня на подносе: — Будешь?
Я отрицательно качаю головой. Тут не дают еды, для которой нужны вилка или нож. Нас кормят только супом, хлопьями и бутербродами. Люси воровато хватает мои крекеры и, приподняв тощий матрас, засовывает их под него, на металлический корпус кровати. Видимо, на будущее.
Я оставляю на подносе больше половины сэндвича. Похоже, Люси глаз с него не сводит.
— Хочешь? — предлагаю я с улыбкой.
Она так медленно качает головой, что ей, кажется, даже больно.
«Пациентка может представлять опасность для себя и окружающих».
Мы складываем тарелки — жалкие, бесполезные, бумажные — у двери, чтобы их потом забрали. Люси оставляет свою утку там же, будто нарочно ждет вопросов.
Потом она вытягивается на кровати и таращится в потолок, отчего во мне просыпается собственнический инстинкт.
«Не глупи, Ханна. Задолго до тебя десятки девочек валялись на этих кроватях и запоминали каждую трещинку в потолке». В моем воображении голос разума принадлежит Агнес.
Люси рассказывает, что она из Оукленда и занимается балетом. (Это объясняет превосходную осанку.) Я гадаю, пыталась ли она морить себя голодом вдобавок к искусственно вызванной рвоте, но, разумеется, не спрашиваю из вежливости. (Я как-то читала книгу о девушке, которая чередовала анорексию
