Я побродил по городу еще немного. Вечерами он мне нравился. Нравились огни. Я шел, и меня поглощали тысячи ярких огней и сотни разноцветных неоновых вывесок на аптеках, химчистках и маленьких кофе-шопах, залитых сочным неоновым светом. В голове крутилась фраза: «Ночи на Манхэттене». Мне нравилось, как она звучала. Я шел, задрав голову, но глядел вниз. Даже не смотрел, куда шел. Я чувствовал, будто растворяюсь в неоне, и скоро меня никто не увидит и не услышит. Тысячи людей проходили мимо, даже не взглянув на меня, тысячи плеч, не дрогнув, задевали мое. Холодный ветер слегка обжигал глаза. По временам я шел с закрытыми глазами, давая им передохнуть. Мне казалось, я начал различать какие-то фигуры и очертания, формирующиеся из неоновых вывесок и огней. Чтобы руки не мерзли, я засунул их в карманы пальто, продолжая держать пакет с покупкой. Какой-то нищий попросил у меня пару баксов на лекарства. Такси сигналили мне, чтобы я поторапливался, переходя дорогу. Мне было уже все равно. Я знал, что день спустя ноги моей в этом насквозь больном городе не будет. Я просто передвигал ботинками. И на ходу думал о том, что я — просто безымянная фигура, мелкая шестеренка в этом бесперебойно работающем механизме, в этой среде трудоголиков, низкооплачиваемых сотрудников офисов, аморфных, ко всему безразличных трудяг и так называемых молодежных «героев», которых мое жалкое поколение восхваляет и боготворит. Я был лишь одной из раздраженных личностей в постоянно растущей толпе безразличных и равнодушных. Я все шел и шел. И чувствовал на лице отражение огней. Знаю, звучит странно, но я действительно это ощущал. И когда бросил взгляд на свои штаны, заметил падающие на меня отблески голубовато-зеленого цвета. Я светился в Нью-Йорке.
4
Я завершил свой путь на Шестой авеню и сел в автобус. Он был набит отвратительными людьми в деловых костюмах с большими портфелями и папками с биржевыми бумагами, в хвосте автобуса парочка хулиганов помечала свою территорию. Неужели обязательно, чтобы городские автобусы были настолько мерзопакостны? Обратно я ехал всего двадцать минут, сошел на Джуэл-авеню и прошелся до дома пешком. У входной двери понял, что мама уже дома. Я заметил ее машину, к тому же она всегда оставляла дверь приоткрытой: у нее была шиза, что кто-нибудь постучит, а она не услышит. То есть я знал наверняка, что она дома. И знал, что сразу, как войду, начнется допрос с применением пыток, мне предстоит ответить на миллиард вопросов, ведь уходя я имел неосторожность оставить рюкзак с вещами прямо в гостиной. Скорее всего, она заметила его тотчас, как вошла.
Я вошел в дом, мама что-то готовила на кухне. Это повергло меня в еще большее уныние. Во-первых, она не так часто готовит, а вдобавок она, должно быть, решила, что я уезжаю из-за нее. Последние месяцы мы жили точно кошка с собакой, и было совершенно ясно: она готовит ужин, чтобы хоть как-то меня смягчить. На самом-то деле как раз наоборот, мама — это единственное, что меня здесь держало. Но она-то скорее всего считала, что я ее ненавижу и что приготовленный ею ужин как-нибудь заставит меня передумать. Ситуация складывалась дерьмовая, дальше некуда. Бедная мама. Мне всегда говорили, что я не почувствую родительскую боль, пока сам не стану родителем. Ошибаетесь.
Как бы то ни было, она увидела меня еще на пороге.
— А, сынок, — сказала она, — где был? А я тут ужин готовлю.
Я всегда чувствую, когда мама прощупывает почву. Слишком наивно это у нее выходит. По-любому она ждала, когда я сам скажу, что линяю из города. Хотела услышать это из моих уст, хотя и так все поняла.
Я заметил, что готовила она из полуфабрикатов.
— Да так, прогулялся немного, — ответил я. — Послушай…
— Ты на озеро Джордж собрался, что ли? Зачем сумку собрал?
— Нет, — сказал я. — Не еду я ни на какое озеро, мам. — Она прекрасно знала, что я не собирался на озеро Джордж. — Послушай, мне необходимо уехать. Я вот что… знаешь, я уже тебе говорил, я тут больше не могу. Мне здесь все осточертело.
— Майк, не начинай, пожалуйста, хорошо? Ты что, убить меня хочешь? Куда ты на сей раз собрался? — Она смотрела на меня так, будто я под кайфом.
— Послушай, мам, — сказал я, — это никак не связано с тобой. Мне просто необходимо уехать. Здесь у меня ничего не выходит. Господи, да пойми же ты, я ужасно устал от всей этой тухлятины, ты представить себе не можешь!
Мама смотрела на меня как на сумасшедшего. Отошла от микроволновки и прислонилась к стене в гостиной. Она наверняка думала, что я просто свихнулся, но я был в здравом уме. Откровенно говоря, мне порядком надоело оправдываться в своих поступках. Слишком много раз я оправдывал их перед самим собой, возможно, поэтому меня это настолько и задолбало.
— И куда же ты едешь? — спросила она. — Думаешь, там у тебя все получится? Майк, хватит уже, подумай головой. Все не так просто, как тебе кажется. Тебе же всего двадцать два! Нельзя взять и вот так все бросить! — Она начала кипятиться. И перешла в наступление. Я ведь так и знал, что она все примет слишком близко к сердцу и устроит истерику.
— Послушай… да очнись же ты, наконец! — я тоже начал повышать голос. — Я ненавижу это проклятое место. Я провел здесь двадцать два года, с меня хватит. К тому же — а чего ты ожидала? Что я здесь всю жизнь просижу? Это же безумие. Ты что, с ума сошла, думаешь, я до старости лет буду торчать на Шестьдесят восьмой аллее? И колледж этот гнилой насквозь, и вся эта долбаная погоня за деньгами, и ни у кого ничего возвышенного на уме, все это так тухло! Я не хочу здесь загнивать. Я могу отсюда выбраться, и выберусь!
Черт возьми, я так разорался, что чуть не хлопнулся задницей об пол. Мама стояла в гостиной и смотрела на меня как на психа.
— Майк, да ты нигде счастья не найдешь. Плохому танцору и ноги мешают, я тебе это с детства твержу, забыл? Да что с тобой? Ты никуда не ходишь, работу бросил, занятия прогуливаешь, ты же был таким хорошим веселым мальчиком, что на тебя так повлияло?..
— Общество, мам. Общество запустило в меня свои когти и разодрало в клочья. Я здесь больше не могу. Все эти надутые ублюдки, всякие отморозки, у которых и мыслей-то в голове нет, преступники, весь этот беспредел! В гробу я их всех видел. Я сматываюсь отсюда пока не поздно, пока еще жив. Мне жаль, что ты здесь остаешься, но я по адресу Флашинг, район Квинз, подыхать не собираюсь.
— Майк, я правда думаю, что тебе стоит поговорить с врачом. У тебя маниакально-депрессивный психоз, тебе необходимо побеседовать с кем-нибудь, с психиатром, например.
Она только подлила масла в огонь. Слишком рационально и слишком негативно к этому отнеслась. По-моему, все рациональные люди — сумасшедшие. Взять хоть этот номер с психиатром — тот еще перл. Любой ограниченный человек, которому как следует промыли мозги, считает, что поход к психиатру дает ответы на все вопросы. Решение всех проблем. Мне этого не понять. Если мне приспичит проконсультироваться — я записываю себя на диктофон. Ни один диктофон не истолкует мои мысли ошибочно, как какой-нибудь всезнающий психиатр. Помню, как однажды на первом курсе в моем первом колледже я решил сходить в медицинский центр при кампусе. В нем принимал так называемый психиатр, и я подумал, что будет занятно его навестить. Я сделал это исключительно из юмористических побуждений, валял дурака, что с моей стороны было очень безответственно и глупо. Из-за этой дуры я начал думать, что свихнулся, к тому же безнадежно. Это она меня едва с ума не свела. Постоянно заводила свою волынку, заставляя меня обдумывать тот период, когда у все меня было плохо и запутанно, анализировать, почему я такая нездравомыслящая личность, и всякий подобный бред. Это был настоящий грабеж, несмотря на то, что прием был бесплатный. Однажды она попыталась впарить мне один из этих дурацких тестов, знаете, где надо обводить в кружочки «наиболее подходящие» варианты ответов. Они сами сбрендили, если считают, что подобное дерьмо может кому-то помочь. Не трудно догадаться, что ходить к ней я перестал. Да я на хрен перестал ходить и в тот поганый колледж.
