Дима осторожно приблизил лицо к пролому.
На камнях, в слабом облаке слизи, неподвижно застыли краб и небольшой, серый в зеленоватых точечках, осьминожек… Краб до половины был в своей норе. Растопырив лапы, он упирался ими в камни, а клешнями, как вожжи, держал два осьминожьих щупальца.
Осьминожек был с блюдце величиной. Он сидел сгорбившись на зелёной булыжнине, облепив её четырьмя лапами. Остальными он пытался вытащить краба из норы.
Под полупрозрачной кожей осьминога волнами переливались краски. Он то краснел, то снова становился серо-зелёным. Плоские, как бляшки, глаза без выражения смотрели на противника.
Дима ухватился за ржавую металлическую скобу и стал ждать.
Занятые борьбой животные не обращали на него внимания. Они рывками пытались стащить друг друга с места. Наконец крабу это удалось. Рывок, ещё рывок… Перехватывая клешнями, растягивая резиновое тело противника, он подтянул осьминога к себе. Острая клешня погрузилась в мягкий живот врага.
Однако, увлечённый успехом, краб сам сдвинулся с места. Кривые суставчатые лапы потеряли точки опоры, осьминожьи щупальца метнулись вперёд и обхватили многоугольный панцирь краба. На бледном теле осьминога вспыхнули праздничные малиновые полосы. Сокращая щупальца, осьминог стал наползать на краба. Мешкообразное тело легло поверх плоской головы врага, из-под щупалец на мгновение показался чёрный изогнутый клювик и прижался к панцирю. Лапы краба судорожно взметнулись. Коричневое облако мути поднялось со дна…
Болтая ногами и задыхаясь, Дима всплыл, сбил на лоб маску и закричал Эдику:
— Скорее палку!
— Зачем? — удивился Эдик.
Он застучал пятками по настилу, и сверху к Диме опустился изогнутый ржавый прут.
— Нашёл чего? — спросил Эдик и страшно округлил глаза.
Не ответив, Дима скрылся под водой.
Из пролома течением выносило ил. Дима сунул прут между брёвнами. Прут упёрся во что-то упругое, задрожал и рванулся в сторону.
Рассекая жёлтое облако, из пролома, сложив щупальца, головой назад выскочил осьминог. Он плыл толчками, раздувая и сокращая белое резиновое тело.
Заметив человека, осьминожек метнулся вбок. В той стороне, куда он поплыл, дно резко понижалось, Осьминог в два толчка достиг глубины и скрылся среди зеленоватой придонной мглы.
Когда муть в проломе рассеялась, Дима увидал краба. Он лежал на камне, безжизненно раскинув лапы. На плоской пятиугольной голове жёлтым соком курилась ранка.
Подняв краба за ногу, Дима вытащил его из пролома, нашёл ямку, положил туда краба и привалил булыжниной.
Когда он вылез наверх, Эдик сидел далеко в стороне, скорчившись над удочкой. Нитку он держал на пальце. Опустив её в воду, он то и дело поддергивал, водил крючок по дну. Тёмные пятна шевелились около крючка.
— Эдик! — крикнул Дима. — Иди, я тебе такое расскажу!
Эдик отмахнулся. У него клевало. Нитка на пальце вздрагивала. Каждое шевелящееся на дне пятно могло быть рыбой.
— Понимаешь, я подплыл, а там осьминог — не очень большой, тоже с краба…
Эдик не слушал. Вытянув шею, он смотрел в воду.
— Не хочешь, — не надо.
Дима отвернулся и начал одеваться.
У Эдика дёрнуло. Он потянул. Нитка всплыла без крючка и без груза.
— Обкусила! — сказал Эдик. — Раньше надо было тащить.
Он смотал нитку и подошёл к Диме.
— Так я вчера тебе не рассказал. Значит, двое ехали на автобусе и нашли нефть. Поднялся ветер. Их засыпало. А в это время в пустыне ещё одни искали. Тоже нефть. Так они прошли по этому месту и не нашли — ни нефти, ни людей!..
— Не нашли, — значит, не искали, — сказал Дима. — Далось тебе это кино. Чего ты к нему привязался?
— Если бы я был артистом, мне бы глаз вылечили, — сказал Эдик. — Артистов хорошо лечат, я слышал. Они все весёлые!
Дима стоял на причале, слушал Эдика, хмуро смотрел в местами прозрачную, местами чёрную воду.
Там бродили по дну смутные пятна. Они выпускали во нее стороны изгибающиеся кривые лапы, щупали ими бугристые рыжие, похожие на крабов, камни.
Царь Борис
Катера
Первым увидел их Дима.
— Сюда идут! — сказал он, всматриваясь в чёрные точки на горизонте.
Косой Эдик привстал и закрыл от ветра глаза ладонью. Чёрные точки приближались. Стали видны белые пенные усы.
Дима и Эдик сидели на кекуре — здоровенной одинокой скале. Скала стояла в воде у самого берега. Между кекуром и берегом желтело мелкое дно.
Чёрные точки подошли ближе и оказались катерами. Четыре серых катера с пулемётными башенками на корме и плоскими рубками. Катера прыгали на пологой волне и тащили за собой пенные гребни.
— Сейчас повернут! — сказал Эдик.
У поворотного буя катера замешкались, повернули в одну сторону, дали стоп, постояли на месте и осторожно, обходя буй, направились в Надежду.
Дима и Эдик сползли с кекура; засучив штаны, прошлёпали по воде. На берегу Дима надел на мокрые ноги ботинки и побежал в посёлок.
За ним вприпрыжку мчался Эдик.
Старший лейтенант
Катера постояли всего с час. Грохоча и стреляя моторами, они по одному отошли от пирса и, описав по бухте широкий полукруг, унеслись за поворотный буй, в море.
С катеров сошёл и остался на пирсе чернявый пожилой старший лейтенант.
— Эй, парень! — сказал старший лейтенант, заметив Эдика. — Не знаешь, у кого здесь можно остановиться?
— Покажу! — краснея, сказал Эдик и повёл старшего лейтенанта в посёлок.
— Вот здесь, у старой Мартынихи. У неё все останавливаются. Ей лишь бы платили.
Старший лейтенант поставил на крыльцо чемодан и постучал в дощатую, на разболтанных петлях дверь…
— Интересно, — сказал Дима, когда Эдик вернулся, — чего ему у нас делать? Ты его не спросил, — может, катера за ним ещё придут?
Эдик поджал губы и покачал головой.
На причале стоял острый запах рыбы. Коричневая соль трещала под нотами. Девушки из рыбозасольного везли в цех вагонетку. На вагонетке — донг! донг! — позвякивали белые жестяные банки.
Его фамилия — Петров
— Я узнал: его фамилия — Петров, — сказал Дима, встретив на следующий день Эдика. — Он в правление утром ходил. По телефону звонил. Ему ответили: ждать!
— Кто ответил?
— Кто-кто! Начальство. Он во Владивосток звонил А Мартыниха маме говорила, — он артист.
Эдик захохотал. Он смеялся во весь рот, показывая зубы до самых дёсен и закатывая повреждённый глаз.
— Может быть, — сказал Дима, — она спутала? Он сказал «артиллерист», а ей послышалось — артист. А теперь ходит болтает!
