Читаем без скачивания Рембрандт должен умереть - Леонид Бершидский

Она была всего на год старше Ивана и приехала тоже после восьмого класса, из Омска. Соня была, пожалуй, такой же нелюдимой, как Иван, но девчонки все время вились вокруг нее, повинуясь какому-то своему пчелиному закону. Штарк смотрел на Софью не как другие – не опуская глаз, не отрываясь. Но издали, пока она сама не подошла к нему в коридоре.

– Ты все время на меня так смотришь, как будто хочешь подкараулить и напасть, – сказала она Ивану. – Мне даже страшно.

Щеки ему жгло адское пламя. Но нельзя было допустить, чтобы Софья потеряла к нему интерес.

– Разглядываю твои фенечки, – выговорил Иван. – Красивые.

И услышал ее смех.

Софья переехала к нему на Мурмарт. Когда уставали рисовать – был матрас, на котором они проводили много времени. Она была у него первая, он у нее – нет. Неопытный Иван спрашивал, сколько у нее было парней до. «Кто задает такой вопрос, сам скоро станет бывшим», – смеялась Софья.

Еще она смеялась над его рисованием. «Вот куб, – говорила, – у тебя лучше шара получается. Он такой же правильный, как ты».

Они вместе выходили на Мурмарт – на этюды. Иван сразу понял, что у Софьи талант: в ее этюдах не было ни одной лишней линии, каждое пятно знало свое место. Собственные опыты казались ему вялыми, ватными. Но Софья этого не говорила. С занятий они вместе бежали домой.

На первом курсе была еще одна такая пара, тоже пятнадцатилетние. Девушка Настя сразу забеременела, но они с Вадимом не расстались, как можно было бы ожидать.

– Давай поженимся, родим ребенка, – говорил Иван Софье. Он был совершенно уверен в их будущем.

– Да, пойду у Насти поучусь пеленки стирать. Но только пусть она сначала сама научится, – отвечала Софья.

А летом их курс отправился на пленэр, и там все закончилось.

Дело было в июне, в деревне Каменка, за Первоуральском, на реке Чусовой. Сейчас этой деревни даже нет на карте. А тогда это были пять домов и сельпо. На околице Свердловская киностудия выстроила копию старинного острога в натуральную величину: места здесь были – как раз для кино про Ермака Тимофеевича.

Утром все шли с этюдниками на природу. Соня писала свои математические, выверенные этюды, а Иван свои неуклюжие, немного детские. Он никогда не был наивным, но на холст или картон у него выплескивалось что-то им самим не осознаваемое, что-то мягкое, теплое и лишенное углов.

На пленэр с каждой группой приехали преподаватели живописи и рисунка. Сильно придираться к студентам, как в классе, здесь было не принято. Преподаватель выбирал хорошее место и ставил задачу: сегодня пейзаж со стаффажем, завтра пишем воду, послезавтра – резкие дневные светотени. Если и подходил в процессе работы, то редко ругал или что-то советовал. Надо было, чтобы после жесткой классной муштры студент почувствовал себя художником, а не подмастерьем.

Петр Николаевич Савин был известный в Свердловске живописец, выставлялся, получал хорошие заказы как монументалист – и, вот, преподавал в училище. Его работы нравились Ивану. Стандартные советские сюжеты Савин писал с тонкой, но видимой просвещенному зрителю иронией. В еле заметной театральности поз, в резких перепадах света и тени было что-то от библейских сцен старых голландских мастеров. Худсоветы, возможно, даже чувствовали неявный идеологический подвох, но предпочитали не придираться: неуютное чувство трудно облекалось в слова.

Пока другие преподаватели пили или занимались своими этюдами, Савин проводил время со студентами. С Соней – больше, чем с другими. «Технично у тебя задний план написан», – говорил он, подходя. Или: «Красиво по цвету выходит». Или: «Для вечернего света слишком много зеленого, нет его уже столько, сама посмотри». Иван всегда ставил этюдник рядом, но на его работу Савин посматривал кисло, искоса.

Видный, с красивым торсом, Савин носил щегольскую бородку, опять же как у старых голландских живописцев. Но Иван не замечал, чтобы Соня смотрела на Петра Николаевича как-то особенно или он на нее. Все случилось неожиданно: это уже потом Иван понял, что о таких вещах всегда узнаешь последним.

Вечером сидели у костра. Савин попросил гитару, пел из Высоцкого. Некоторые из студентов подтягивали: «Где твои семнадцать лет?» Хотя не всем еще исполнилось семнадцать.

Было много водки из сельпо. Ивану пить ее было противно. А Соня вдруг хватила полстакана залпом. Скоро уже пели романсы, то есть Соня пела своим красивым, удивительным для ее возраста контральто, а Савин играл на гитаре в цыганской манере, с утрированной, показной страстью. Тут уж и Штарк почувствовал неладное, хотя понемногу набрался-таки гнусной водки и осовел. Встал и позвал ее: Соня, пойдем спать, поздно уже. «Ты иди, я еще посижу», – отвечала она через плечо. Иван никуда не пошел. Подслушивать было стыдно, но происходило, кажется, что-то непоправимое; он навострил уши.

И – услышал. «Знаешь, вот смотрю я на твои этюды, и они – совсем не женские. Не хочу сказать, что женщины не такие хорошие художники, как мужики, но у мужика чувствуется в работах сила и расчет, а не только желание сделать красиво. Ну, и у тебя как-то так. Я поэтому к тебе часто подхожу – мне правда нравится». Софья что-то ответила дежурно-благодарное. Но Савин еще не закончил. «А это твой парень? – кивнул в сторону Ивана. – Вот у него этюды девичьи. Беспомощные. Иногда смотришь на такие работы и не понимаешь, зачем человек пришел в училище? Тоже ведь хочет стать художником, чего-то добиться и не видит – ну просто нет у него глаз, чтоб увидеть».

После этого водка у Штарка пошла гораздо лучше. Он заснул прямо у костра. Утром Савин и Соня вернулись откуда-то вдвоем. Собрались и отправились на этюды вместе со всеми. Штарк бросил этюдник и все, что понамалевал, собрал рюкзак и зашагал к станции.

Не останавливался он до самой Москвы.

Никого из училища Штарк больше не видел. Как-то раз выпил и решил поискать в Интернете. Обнаружил в «Фейсбуке» Настю с Вадимом, по примеру которых он когда-то предлагал Соне завести ребенка. Они до сих пор вместе, и детей у них уже четверо.

Соню Иван не нашел вообще. А Савин обнаружился на сайте какой-то галереи, которая продавала его советские еще картины. В 89-м уехал в Америку, говорилось в биографии. Там следы бывшего преподавателя затерялись: Peter Savin, Pyotr Savin – не знает «Гугл» такого.

В общем, исчезли оба.

Не исчезли, выходит?

6. Психованный

Нью-Йорк, 2012

Последние три часа полета Штарк проспал: даже болезненные свердловские воспоминания и мысли о новой встрече с Софьей не смогли отогнать накопившуюся московскую усталость. Отлично, думает Иван: раз уснул, значит, время все лечит. И значит, когда увижу ее, смогу говорить, как с чужой. Про ее краденую картину.

В очереди на паспортный контроль в аэропорту Кеннеди, еще потирая затекшую шею, Иван разглядывает прилетевших с ним пассажиров: кого из них приставил к нему Федяев? Наверняка кого-то очевидного: вот того бритоголового в кожаной куртке или вон усатого, плечистого, в черном пальто. Достаточно очевидного, думает Штарк, чтобы отбить у меня охоту фокусничать.

Он проходит контроль, забирает сданную в багаж сумку и идет регистрироваться на бостонский рейс. Прямо за ним у стойки оказывается кожаный, сверлит взглядом затылок. Не скрываясь, следует за Штарком по пятам до самого выхода на посадку. А перед выходом садится напротив Ивана – только что не подмигивает.

Объявляют посадку: «Дельта», рейс 6366 в Бостон. Но Штарк окопался и никуда не спешит: роется в телефоне, потом настраивает айпод на местную 3G-сеть. Кожаный начинает проявлять беспокойство, только когда все кресла пустеют и они остаются вдвоем по эту сторону зияющего коридора, за которым – самолет. Федяевский посланец ерзает в кресле и уже открыто глазеет на Ивана, будто пытаясь применить к нему телекинез. «Последний вызов на посадку, «Дельта», рейс 6366 в Бостон», – гулко разносится из динамиков.

– Вы что-то хотели спросить? – невинно интересуется у кожаного Штарк.

– Иди на посадку, давай, – срывается кожаный. – Ты че, бл…, самый умный?

Иван поднимается, бредет к выходу, провожатый, ухмыляясь, пристраивается следом.

– Видите этого джентльмена в кожаной куртке? – обращается Штарк к парню со значком «Дельты», невежливо тыча пальцем в сторону кожаного. – Он уже час следует за мной и не хочет садиться без меня в самолет. Я чувствую себя ужасно неуютно.

Парень из «Дельты» удивленно поднимает брови:

– Вы его знаете, сэр?

– Впервые вижу, – качает головой Иван.

Человек из «Дельты» тянется к телефонной трубке. Посланец Федяева, даже если он не очень хорошо понимает по-английски или туг на ухо, уже не может не понимать, что происходит. Он предъявляет посадочный талон и, не оглядываясь, исчезает в коридоре, ведущем к самолету.

– Похоже, вам что-то померещилось, сэр, – улыбается парень со значком и протягивает руку, чтобы взять посадочный у Ивана.