— Знай, хозяин: каменные плиты с такой надписью установлены во многих городах Верхнего и Нижнего Египта.
— Я горю желанием услышать святое изречение! И Ахтой речитативом, словно заклинание, прочел:
— Никогда не пей слишком много пива. Ты падаешь и ломаешь себе кости, и никто не протягивает тебе руки.
Твои же друзья продолжают пить и говорят: вышвырните вон этого пьяницу!
— Добродетельные слова, — пробормотал хозяин, и на его лице Ахтой не увидел восторга.
ГЛАВА 6
Астарт пускает корни
Друзья осмотрели дом. Обещанная ростовщиком добротная вилла оказалась ветхой лачугой. Сквозь трещины в стенах беспрепятственно врывался ветер и играл свесившимися с потолка корнями растений.
В полураскрытую дверь влезла морщинистая физиономия ростовщика Рахмона. Глаза его, казалось, вот-вот выпадут из орбит. Поэтому он смахивал на очень старого и очень осторожного рака отшельника.
— Соблаговоли подтвердить нашу сделку перед лицом уважаемых купцов, твоих соседей, — ласково заворковал он, — писец все запишет.
— Ты меня хочешь надуть, старый плут. — Астарт бесцеремонно шлепнул его по спине.
Астарт получил кредит у ростовщика благодаря своей популярности в Тире. Многие помнили его мальчишеские проделки. Ведь он был кормчим, получившим серьгу Саргада Альбатроса в мальчишеском возрасте. Поторговавшись с ростовщиком и убедившись, что бесполезно с ним спорить, Астарт вышел во двор и подтвердил сделку. — За усадьбу, рабыню, два бревна ливанского кедра, топор, пилу, кусок льняного полотна для паруса, рыболовные снасти и два пустых бурдюка обязуюсь уплатить рабби Рахмону через два новолуния один талант серебром.
Тщедушный писец в гигантском парике торопливо занес условия на глиняную табличку.
— С каждой новой луной, о уважаемый, твой долг будет возрастать на треть таланта: такой процент, — любезно добавил ростовщик.
Купцы-свидетели и рабби Рахмон оттиснули в правом углу таблички свои печатки, Астарт скрепил все оттиском своей серьги кормчего с изображением дельфина.
Писец аккуратно положил табличку в заранее разожженный костер. Пока письмена приобретали прочность камня, слуги Рахмона обносили всех присутствующих вином. — За удачу в делах нового хозяина, еще одного хозяина, живущего в нашем квартале, — провозгласил тост один из купцов.
— Да поможет ему Мелькарт!
— Да преисполнится его сердце благодарностью к благодетелям ростовщикам! — заключил Рахмон, и все выпили.
— Ну и дрянь же ты нам подсунул, — сказал Астарт и выплеснул из своего кубка на землю, — ты, благодетель, наверное, ошибся, приказав рабам зачерпнуть помоев вместо вина.
Ростовщик фальшиво засмеялся и через силу осушил свой кубок. Купцы-свидетели, ухмыляясь, вернули кубки рабам и распрощались вслед за ростовщиком.
Ахтой неодобрительно покачивал головой. Ему не нравилась сделка. Астарт же был уверен в себе.
— Не унывай, дружище, построим лодку, а грянет шторм, и, когда ни один кормчий не отважится выйти в море, доставлю на острова срочный груз. Один рейс окупит с лихвой и долг, и проценты.
Но Ахтой был мудр в делах житейских.
— Не учитываешь неожиданности, столь обильные в жизни смертных. Вдруг ты не построишь лодку? Или тебе помешают в твоих помыслах? Или море проглотит твое судно? Чем я тебе помогу? Я нищ. Брать плату за лечение не могу, нельзя. Мой господин Имхотеп не брал.
— Не все так печально, Ахтой. В армии мои долги сохраняли мою жизнь от иудейских топоров и плетей сотников. Чем больше ты должен, тем лучше тебя берегут от смерти.
— Здесь не армия. Здесь купцы.
Рабы Рахмона приволокли два толстых бревна и бросили перед хижиной. Надсмотрщик привел девушку в рабском ошейнике и с тощим узелком в руках и толкнул ее к Астарту.
— Вот твой новый господин.
Девушка покорно подошла к господину и хотела поцеловать ноги. Астарт остановил ее. Надсмотрщик захохотал и погнал рабов вдоль по улице.
Она была очень мила, даже красива, хотя безжалостное клеймо на лбу уродовало ее лицо. Прямой нос, слишком светлая для финикиянки кожа, маленькие руки и ноги.
— Агарь?
— Да, господин, рабби Рахмон приказал так называть меня, когда я родилась.
— Знаком тебе Эред?
Она испуганно вскинула длинные ресницы и еле слышно прошептала:
— Да…
— Он мой друг. Я узнал, что вы любите друг друга, и хочу, чтобы вы были вместе.
— О, господин!.. — Агарь обхватила его ноги, заливаясь слезами.
— Перестань. Ахтой, ты видишь, как люди делают себе повелителей. Стоит облобызать ступню нищего, как в нем просыпается господин.
Астарт был рад. Ахтой разделял радость друга, но ему не давала покоя мысль, что рабби Рахмон как истый ростовщик захочет взнуздать Астарта.
В этот день они наспех починили крышу и стены. Когда Тир окутала ночь, звезды больше не заглядывали в проломы и трещины.
— Одну дыру можно было бы оставить, — ворчал Ахтой, взбираясь на крышу, чтобы по хвосту новой кометы определить, что ожидает человечество в будущем году.
Астарт лежал на своем ложе, покрытом сухой травой, и прислушивался к легкому шороху ящериц, бегающих по потолку. Из другой комнаты неслышно вошла рабыня с масляной плошкой в руке.
— Что тебе, Агарь?
— Я ждала, когда господин позовет меня.
— Зачем?
— Как зачем? — в свою очередь удивилась девушка. — Мой прежний хозяин…
— Понимаю… Присядь и слушай. Когда-то давным-давно двое мальчишек и одна девчонка покинули Тир и отправились искать приключения. Я бежал от жрецов богини Астарты, я был с рождения посвящен ей. Эред— от жадного скифа, а Ларит увязалась за нами. Она тоже с рождения посвящена богине… Она дрожала при одном звуке ее имени, но все равно ушла с нами. Потом мы бродили по всему свету, плавали то на плотах, то на галерах. Целый год мы были вместе, ни на миг не плече нашли клеймо храма. Эреда выдали следы от рабского ошейника. Их отправили в Тир, чтобы получить выкуп за поимку. У меня же на плече, вот, — он повернул к масленому фитилю плечо с давним шрамом от ожога, — здесь был выжжен голубь, как у всех, посвященных богине, но я накалил острие ножа и выжег клеймо… В общем, меня оставили в Египте. Потом я нашел лагерь тирского отряда наемников и остался с ними.
— Ларит теперь жрица?
— Да.
— Агарь, что-то вспомнив, поставила на пол плошку, выбежала из комнаты и вернулась с тазом.
— Омою господину ноги.
Он смотрел на склонившуюся у его ног девушку и невольно залюбовался белизной груди в вырезе плохонькой туники.
